его больное и истощенное тело. Смит приготовил в домашних условиях мазь и нанес коню на ноги. Чтобы мазь не вытерлась о солому, когда конь лежал, и чтобы защитить его разбитые ноги от дополнительных синяков и ушибов, тренер взял за правило плотно заматывать его ноги по колено в хлопковые бинты, которые кто-то однажды сравнил с обмотками солдат в Первую мировую. Смит также тщательно следил за рационом Сухарика. Он кормил его высококачественным сеном тимофеевки, выращиваемой в Северной Калифорнии, о котором он узнал, когда начал работать тренером. Что касается овса, он кормил Сухарика тщательно отмеренными порциями элитного белого сорта из долины реки Сакраменто. А прочитав статью о питании сборной гребцов Вашингтонского университета, Смит проследил, чтобы конь получал с кормом достаточно кальция. Подстилкой у Сухарика служил толстый слой непылящей рисовой соломы.

Как только Сухарик обжился в Детройте, Смит повел его на ипподром размять ноги. Это был полный провал. Сухарик не скакал, а бесился: когда всадник просил его ускориться, он замедлялся, когда пытался придержать его, он рвался вперед и бился, как пойманный на крючок марлин. Его разворачивали влево – он уворачивался вправо, направляли вправо – он дергался влево. Замученному наезднику ничего не оставалось, как держаться за его шею изо всех сил. Смит наблюдал, следуя глазами за жеребцом, пока тот носился по ипподрому, словно порхающий мотылек.

Смит понимал: соревновательные инстинкты Сухарика вывернуты наизнанку. Вместо того чтобы направлять усилия на борьбу с соперниками, он боролся с людьми, которые пытались заставить его бежать. Он привык сопротивляться любой команде и наслаждался противостоянием, получая удовлетворение от страданий и гнева своего наездника. Смит знал, что делать: нужно было убрать всякое принуждение и позволить коню узнать радость скорости. Он крикнул всаднику: «Отпусти его».

Всадник послушался, и Сухарик понесся вместе с ним, попытавшись было перескочить ограждение у внутренней бровки, однако не встретил сопротивления в поводьях. Он совершил полный круг на максимальной скорости, но Смит не сказал остановиться, так что он пошел на второй круг, ныряя и виляя.

Пробежав галопом что есть мочи две мили, скача зигзагами по всей дорожке, Сухарик выбился из сил. Он встал посреди дорожки, тяжело дыша. Берейтор просто сидел, позволяя коню решить, что делать. Идти было некуда, кроме как домой. Сухарик развернулся и пошел на конюшню по собственному желанию. Смит встретил его морковкой. Ни тренер, ни наездник не подняли на него руку, но конь выучил урок, который превратит его из необузданного жеребца в послушного и довольного скакуна, – его больше не будут принуждать делать что-то против его воли. Больше он не боролся с наездниками.

После той бешеной гонки Смит впервые дал Полларду сесть на Сухарика, чтобы посмотреть, как тот поведет себя с конем. Поллард поездил на нем, изучая. Сухарик особо не старался, и Поллард вернулся с ним на конюшню. Тренер и жокей переговорили: Поллард сказал Смиту, что хлыст, который так вольно применял Фицсиммонс, придется убрать и использовать только при крайней необходимости. Поллард увидел, что, если коня принуждать, он будет только сопротивляться. Смит понял, что нашел нужного жокея.

Оба твердо решили, что позволят Сухарику делать, что он хочет. Смит распорядился, чтобы коня никогда не беспокоили, пока тот спит, ни при каких обстоятельствах. Всадники и конюхи порой ждали часами, пока жеребец проснется, чтобы приступить к работе, а Сухарик пользовался этим на всю катушку: «По утрам он просыпается как хитрый старый плут», – говорил Поллард. «Знаете, Сухарь как престарелый джентльмен, не любит вставать ни свет ни заря. Когда заходишь в денник, он лежит там неподвижно, как старая тряпка, и подглядывает за тобой одним глазком: поверил ли ты, что он ужасно болен. Ему бы удалось нас провести, но мудрый старина Том Смит знает его как облупленного».

Полларду и другим берейторам сказали просто опереться ему на шею, сидеть тихо и опустить поводья, чтобы конь сам выбирал скорость. Смит заканчивал все тренировки на финишной черте и таким образом научил Сухарика, что ему нужно обогнать остальных лошадей, прежде чем он проскачет под проволокой[76]. На ипподромах вдоль дорожки установлены столбы, по которым жокеи понимают, сколько доль мили остается до финиша. Поллард обнаружил, что после каждого столба Сухарик ускорялся, так что ему не приходилось сдерживать того в начале тренировки – конь и так понимал, что по-настоящему нужно бежать на финишной прямой. «Зачем сдерживать? – скажет Поллард позже. – Он знает столбы лучше, чем я сам».

В течение следующих нескольких недель Поллард и Смит обнаружили, что упрямство было лишь одним из недостатков Сухарика. Он ради развлечения резко останавливался посреди тренировки, подбрасывая жокея себе на шею. Он также пылал особой любовью к внутреннему бортику. Он соглашался бежать, только если практически нависал над ним. Как думал Смит, это было результатом тренировок Фицсиммонса, который всегда ставил его у внутренней бровки. Вдали от бортика Сухарик замедлялся и был готов сделать все, чтобы вернуться, в том числе внезапно свернуть в сторону. Это создавало две проблемы: во-первых, внутренний край был самой нижней частью слегка скошенного овала дорожки, поэтому там скапливалось больше всего воды, и поэтому во время или после дождей бежать с той стороны было тяжелее и медленнее. Во-вторых, так было легче застрять в сутолоке у бортика. Любая лошадь, которая отказывалась скакать ближе к внешней стороне, серьезно рисковала.

Пытаясь сосредоточить Сухарика на деле и не дать ему отвлекаться на бортик, Смит надел на него шоры, позволяющие смотреть лишь строго впереди себя. Он вывел коня на тренировку утром, когда работники ипподрома, желая сберечь затоптанную внутреннюю сторону дорожки, выставили вдоль бортика деревянные ко́злы, чтобы держать лошадей в стороне. Смит надеялся, что Сухарик будет скакать вдоль козел и отучится от бортика. Однако конь свел на нет все усилия: он нырял к ограждению в промежутках между препятствиями, выскакивал наружу, чтобы их обойти, затем снова нырял внутрь. Смит не прекратил попытки и в итоге достиг некоторого результата. Совсем отучить Сухарика от внутренней бровки не получилось, так что тренер извлек пользу из этой привычки: поскольку конь сопротивлялся прямым попыткам управления, Смит сказал своим наездникам корректировать скорость коня при поворотах. Когда нужно было, чтобы Сухарик ускорился, наездник направлял его к внутреннему краю, когда нужно было сбросить скорость – к внешнему.

Но самым тяжелым было поведение Сухарика в стартовом боксе. Внутри металлической клетки он неистовствовал и брыкался, мучая помощников стартера и напоминая всем своего отца Сухаря. Чтобы остановить истерики в боксе, Смит применил смелый метод: каждое утро он заводил его в бокс и просил