ни даже зима не нарушали традиций Канашиямы, и в этом тоже была ее исцеляющая сила. Хаято больше ни разу не падал в воду, даже если, сидя на скользком камне, ему приходилось играть потоком ки как внутри себя, так и снаружи. Эта его сосредоточенная старательность отличалась от прежней твердолобой упертости, не замечающей не только преград, но и верных путей, и иногда, бросая на него быстрый косой взгляд, Ишинори будто видел другого человека в знакомом теле. На этом Ишинори ловил себя и весной, но только теперь стало страшно, что изменения эти касались вовсе даже не Хаято, а самого Ишинори. Это с ним было что-то не так.

– Гармония есть во всем, – наставлял учитель. – Стремитесь к ней каждый день, уравновесьте Инь и Ян в себе, и ваши возможности станут безграничны.

Сам он сидел на толстой подушке и пил чай. Раннее утро не радовало теплом, и лицо учителя было бледным от холода. Вдруг руки его дрогнули, и чай чуть не пролился на доски. Куматани вскинул голову, и в тот же миг ему на ладонь спикировал бумажный журавлик сикигами и развернулся обычным листком бумаги. Учитель прочитал написанное на нем, и уголки его губ, всегда приподнятые в легкой полуулыбке, горько опустились. Он смял листок, и тот рассыпался пеплом.

– Учитель, что-то случилось? – спросил он.

– Ах, ерунда, – отмахнулся тот. – Весточка от родных.

Но тревога еще не ушла с его лица, Ишинори это забеспокоило.

– Осторожно! – услышал он голос Киёхико, а после опора из-под Ишинори исчезла, и он полетел в стылую зеленоватую воду. Но только лишь ощутил ее холод лопатками, как тело объяла горячая, будто свежий пепел, ки и подняла обратно.

– Спасибо… – выдохнул Ишинори, слишком потрясенный своим позорным промахом, чтобы говорить. Хаято хмыкнул и, бросив: «Возвращаю должок», отвернулся. А ведь все так и было. Тогда Ишинори своей ки помог Хаято запрыгнуть на камень посреди пруда, а тот и не заметил будто.

Вот – оказалось, заметил.

Они поменялись местами, и это Хаято был спокоен и взвешен, а Ишинори метался, как воздушный змей на слишком длинной веревке. Ветер трепал его хрупкие крылья и сбивал с пути, и земля казалась недостижимо далекой. Так продолжалось два дня, а утром третьего Хаято встал раньше и еще до медитации растолкал Ишинори, вновь проведшего ночь в своей мастерской.

– Просыпайся ты! Давай же! Учитель отпустил нас домой, и если ты сейчас же не соберешься, я скину тебя с горы пинком.

Сонная вялость мигом слетела с Ишинори, и он так резво подскочил, что ударился лбом о подбородок слишком низко склонившегося Хаято. От столкновения оба охнули и отпрянули друг от друга.

– Прости, – извинился Ишинори и заторопился убрать постель. – Ты пошел к Куматани-сэнсэю один? Почему мне ничего не сказал?

– Потому что ты перед учителем сразу начинаешь мямлить, как ребенок, – жестко ответил Хаято. – А мы заслужили повидаться с родителями.

Ишинори услышал главное. Заслужили… Горькую усмешку он спрятал, отвернувшись к стенному шкафу. Наверное, поэтому Ишинори так редко просил учителя отпустить их домой – не считал себя заслужившим. У Хаято подобных сомнений, очевидно, не было.

Ученикам не дозволялось покидать гору без особого разрешения. Выбрав путь постижения оммёдо как отшельники, вдали от суеты и соблазнов, они должны отринуть прошлые связи, по крайней мере, до конца ученичества. А оно могло растянуться не на одно десятилетие. Для Ишинори это было наилучшим вариантом, и он до сих пор удивлялся, как на такое пошел Хаято, чье желание обрести новую семью было невероятно сильным с самого детства.

«Ты – моя семья».

Хаято не стал ждать его и вышел, а Ишинори опустился на пол и уставился на свои дрожащие руки. Он показал Хаято шрамы, дал понять, насколько опасно его прошлое, признался в обмане, пытался бросить и сбежать – и все равно он тут, будит его с хорошими новостями, не укоряет и не винит. Ишинори ничем этого не заслужил. Он накликает несчастья на дорогих людей, если будет делать вид, что все по-прежнему. Эти руки не должны дрожать, если хотят хоть кому-то помочь. Это сердце не должно сжиматься, если не хочет помешать разуму принять верное решение.

Единственное верное из возможных.

Ишинори выбрался наружу и первым делом услышал возмущения Киёхико, который еще ни разу не навещал семью. Он снова завидовал, и тут Ишинори не мог его за это ругать, ведь только у них с Хаято семья была достаточно близко, и нужно лишь спустить с горы и пройти вперед по дороге. Однако Киёхико не представлял, как бывало поначалу сложно каждый день смотреть с обрыва на то, куда не можешь попасть, как бы ни хотелось порой.

Учитель дал короткие наставления и, зевнув, отправился на утреннее занятие с другими учениками. Ишинори и Хаято прошли под перекладиной торий и зашагали по извилистой каменной лестнице мимо погасших до вечера фонарей. В этот раз спуск ощущался иначе, Ишинори прислушивался к легкости внутри себя, к предвкушению радости. Им не нужно было никого спасать, лечить или сопровождать – из учеников оммёдзи они постепенно становились детьми, возвращающимися к отцу и матери.

– Сто лет их не видел. – Хаято с улыбкой закинул руки за голову и потянулся.

– Не преувеличивай, – возразил Ишинори, и где-то на грани слышимости лопнула струна.

Каменные плиты-ступени закончились, и дальше пришлось идти по неровной, вытоптанной в земле тропе. Слабое осеннее солнце легко проходило сквозь истончившийся лесной покров, но не согревало, а только разгоняло ненастную серость.

– Если не понимаешь, то и молчи, – буркнул Хаято. – Эх, я так волнуюсь, будто увижу их впервые. А вдруг я их не узнаю? Или они меня?

– Что? – удивился Ишинори. – В каком смысле не узнаешь?

Где-то порвалась еще одна невидимая струна.

– Не бери в голову, это я просто чушь несу, – отмахнулся Хаято, но Ишинори так вовсе не показалось.

– И года не прошло, как мы навещали родителей, – напомнил он. – Едва ли с зимы ты сильно изменился.

Дзы-ы-ынь!..

Ишинори говорил и сам все меньше себе верил. Зимой они оба были совсем другими, Ёко точно заметит разницу. Она всегда чувствовала, когда Ишинори переживал из-за шепотков за спиной или злился на тех, с кем дрался Хаято, пусть и никто больше его злости не замечал. До деревни оставалось рукой подать, но ноги налились неподъемной тяжестью.

– Чего ты цепляешься к словам? – огрызнулся Хаято. – С тобой вообще что-то не так.

Он, должно быть, говорил дальше – а может, молчал, – но Ишинори его не слышал. Как бы ни