Высоко в небе пятёрка серых уходила на север и быстро удалялась на восток маленькая точка – уцелевший в бою Як–1.

Курносов вытер пот со лба.

Вдруг он вспомнил, как дед говорил про Богоматерь Одигитрию, что она летает по воздуху.

А икона исчезла. Дед говорил, что её вынес из церкви на руках, завёрнутую в тряпку, оперуполномоченный в чёрной кожанке, со всех сторон окружённый милиционерами. Они, старообрядцы из Михайловской общины, до этого стояли у церкви смирно, только переговаривались вполголоса, а тут толпа качнулась в сторону оперуполномоченного, едино, как один человек; он не сбился с шага и только глянул на них строго, а милиционеры закричали вразнобой страшными голосами: «Куда! Стоять! Тпру! Назад пшли!» Другие на крик выбежали из церкви и встали в цепь с винтовками, направленными на толпу. И замолчали люди.

Так и уехала Тихвинская Богоматерь с лицом, залепленным тряпкой, в руках человека в кожанке.

Мальчик слушал рассказ старика молча и с видимым волнением на лице: он, хотя и был пионер и знал, что никакого бога нет, почему-то очень сочувствовал деду и его друзьям, бородатым старообрядцам, у которых милиционеры – лягавые, так называли их ребята во дворе – отнимали икону. «И что, деда, ничего поделать было нельзя?» – «Ничего нельзя».

А на Большой Серпуховской, у Большого Вознесения, тогда же были беспорядки. Туда тоже приехали милиционеры с оперуполномоченным изымать ценности и уже вошли было в храм и начали вынимать иконы из иконостаса, но тут кто-то из прихожан побежал по домам, и скоро у церкви собралась толпа. И чем больше людей собиралось, тем беспокойнее они были. Сначала стояли поодаль, смотрели, как милиционеры выносят в ящиках церковное убранство и укладывают ящики в телеги, потом закричали старухи в платках: «Что ж вы делаете, ироды!», а когда из церкви вывели священника – двое милиционеров вели его под руки, третий шёл сзади, наставив в спину священнику револьвер, – толпа качнулась, рванулась вперёд, закричали женщины, старуха в чёрном упала на колени перед батюшкой и обхватила его руками. Вбегали люди в распахнутые двери храма и, увидев осквернённый иконостас, выбегали на улицу со злыми искажёнными лицами, пронзительно кричали старухи, наверху, на колокольне, ударил колокол, и тяжело падали вниз, на смешавшуюся толпу, его удары. Тогда милиционер выбросил руку вверх, дико закричал что-то сбивчивое и непонятное и нажал курок. Грохнул выстрел.

И уже на рысях подходил к Большому Вознесению конный отряд чекистов, и нёсся по улице крик: «А ну, посторонись! В сторону все! Дорогу!» Люди стали разбегаться…

Так рассказывал десятилетнему Сане Курносову дед, когда они вечерами сидели бок о бок – старый и малый – у стены на узкой кровати. В углу сундучок, накрытый белой тряпочкой. В сундучке было всё имущество деда. Пахло тут ваксой от его сапог и чем-то ещё, сладковатым, может быть, душистым травяным чаем, а может быть, мёдом и пряниками, которые дед хранил в сундучке. Когда мать звала его пить чай: «Игнат Ильич, наливаю!», он отвечал: «Иду, иду» – и выходил к столу со своим угощением: пряниками и карамелями.

Кровать стояла за ширмой, отгораживающей её от большой комнаты, в которой жили отец, мать и Саня.

20

Между контурными картами, лежавшими на столе у Коли, она нашла ученическую тетрадку в зелёной обложке, с клятвой пионеров Советского Союза на зелёной задней обложке. Стопки таких тетрадок с диктантами и контрольными она носила в сумке из школы домой и допоздна сидела за круглым столом, читая крупный детский почерк… Она подумала, что это тетрадка одного из её учеников, случайно попавшая Коле на стол; открыла – ничего, пустые линованные страницы. Пролистнула дальше и увидела до боли знакомый – он ей часто смешные записки писал, она их хранила в выдвижном ящичке игрушечного, с детских лет оставшегося у неё серванта – Колин почерк. С открытой тетрадкой в руках села боком на стул – и так и осталась сидеть, с опущенной головой, читая.

В тетрадку он записывал свои мысли о современном положении и грядущей войне. Писал по-школьному аккуратно, между записями обязательно оставлял пустую строку.

Фашизм = война. Поэтому политически нам следовало сделать всё возможное, чтобы не допустить фашистов к власти. Союз немецких коммунистов и социал-демократов предотвратил бы войну. Но мы не допустили их союза.

Грядущая война – последняя война. Она приведёт к таким разрушениям и жертвам, что после них всем станет ясна невозможность войны.

Мы поколение, созданное для войны. Не потому, что мы её хотим, а потому, что мы выросли и поспели к войне. Наши руководители как могли готовили нас к тому, что нам предстоит. Самое малое тут – занятия спортом, мы все спортсмены, физкультурники. Осоавиахим, курсы ворошиловских стрелков, курсы химзащиты, школы планеризма – так нас готовили к войне. Подготовили ли? Не знаю. Слишком много разгильдяйства и ротозейства в войсках, даже среди офицеров. По-разному может повернуться.

У Клаузевица очень много умного о войне, но война не будет войной по Клаузевицу. Он пишет о войне армий, а не народов. Война будет войной народов, когда десять призывных возрастов наденут шинели и возьмут оружие в руки. Мы будем вооружённым народом, как монголы Чингиз-хана. Всем народом мы перейдём границу и пойдём в Европу. Мы сделаем то, что нам не удалось в 1921 году, в первую неделю войны мы возьмём Варшаву, а последний, третий, месяц войны закончим в Берлине.

Современная война не может быть долгой. Войны прошлого тянулись сто лет, тридцать лет, семь лет, потому что их вели небольшие маневрирующие армии, в то время как народная жизнь оставалась статичной и неизменной. Современная война будет вестись миллионами людей, с полным напряжением народного хозяйства. Это будет такое исключительное напряжение, которого ни одна экономика не сможет выдержать долго.

На этой короткой кровопролитной войне нас не станет. Мы исчезнем как поколение. Будущие люди поставят нам памятники и будут говорить о нас как о тех, кто победил в последнем и окончательном сражении перед эпохой мира.

При всём нашем легкомыслии, отсутствии дисциплины и разгильдяйстве мы лучше подготовлены к войне, чем дисциплинированные и педантичные немцы. Наши крестьянские парни приходят в армию уже готовыми к таким лишениям, к которым германцы не готовы.

В Первой мировой войне немецкая армия держалась до конца, но у них подломился тыл. Они не могут позволить себе воевать слишком долго. Они это поняли и извлекли урок: урок называется