в рёве двигателя, в стуке траков, неслась свирепо и истово, и вслед за ней так же свирепо неслись ещё три десятка таких же бронированных машин.

Лётчик и танкист, земля и небо – какая разница! Те же сто лошадиных сил были у танкового двигателя, что и у двигателя самолёта У–2, на котором летал Курносов, – но ему, привыкшему к ровному гулу авиационного мотора, казался ненормально опасным истошный рёв мотора танкового. Ему, летавшему на У–2 со скоростью сто километров в час и мечтавшему о пятистах в час на истребителе, тряска и скорость тридцать километров в час в грохочущем по шоссе танке казались трудно выносимыми.

С грозным рёвом моторов танковая колонна проскочила на полном ходу Кобрин – на тротуарах стояли люди и смотрели, среди них много евреев в ермолках и некоторые в длинных чёрных лапсердаках – и, выйдя на шоссе, помчалась дальше. Хорошо шли танки один за другим, чётко держа дистанцию, с картинно застывшими в люках танкистами.

И тут Курносов услышал другой, иной звук, который тут же понял и узнал. Это сверху, с неба, из его родной стихии, с воем заходили на танковую колонну пикировщики. Вой, скрежет и едкий дым охватили его. Он сам не понял, как очутился на башне, подтянулся на руках, вынырнул из люка на ослепительный солнечный свет, судорожно схватил ноздрями дымную гарь, закашлялся – сзади, разбросанные по шоссе, частыми кострами горели танки, а другие съезжали через канавы в поле. Тут со страшным грохотом вдруг вздыбилась земля на обочине и чёрным дымом обдало танк и лицо Курносова. Комья земли ударили в броню, из-под гусеницы вырвался огонь. Всё ещё зависнув в люке на вершине танка, Курносов видел, как прямо на него, низко над лентой шоссе – идёт на бреющем, высота двадцать метров, не больше, – стремительно несётся самолёт с узким, худым носом, с серыми крыльями, из носа извергая коротко пульсирующий огонь; ни о чём не думая, забыв про ребро, он упал на тёплый асфальт и сжался у гусеницы, притянув колени к груди, закрывая голову руками. С воем пронёсся «мессершмитт» над головой Курносова, поливая огнём пулемёта шоссе, и вдалеке, в километре или двух, резко ушёл вверх.

Вдруг всё стихло.

Как будто и не было ничего.

Снова серая лента шоссе, линия уходящих к горизонту столбов с провисающими проводами, поля и чуть подрагивающий вдалеке, разогретый июньским солнцем воздух.

На шоссе, ведшем к Пружанам, стояли обездвиженные, покалеченные, развёрнутые в разные стороны танки. Один, пытавшийся съехать через канаву в поле, так и остался стоять в канаве, уткнувшись пушкой в землю. Ещё один лежал на боку с разорванной гусеницей. Между танками бродили несколько фигур в чёрных комбинезонах.

Танкист копал могилу короткой сапёрной лопаткой. Он стоял на коленях и яростно всаживал лопатку в мягкую чёрную землю. Остановился передохнуть, сплюнул и копал снова. Потом молча дал лопатку второму танкисту, а сам сел на траву, обхватил колени грязными руками и сидел так, глядя перед собой невидящим взглядом. Второй танкист резкими короткими движениями перерубал в яме корни росшего неподалёку дерева.

– Давай ты теперь, – сказал он Курносову, и тот медленно – ребро болело – сначала свесил ноги в яму, потом спустился на дно и, встав на колени, набирал землю на лопату и выбрасывал вверх.

Танкист заглянул сверху и сказал:

– Хватит.

Курносов копал как не слышал.

– Слышь, лейтенант, хватит. Вылезай.

Он вылез и, наклонившись, грязными ладонями отряхивал грязные колени.

Танкисты взяли за плечи и за ноги лежащее в тени под деревом тело генерала Попова и осторожно опустили его в могилу. Глаза генерала были закрыты, лицо спокойное, от жёсткой щёточки усов над верхней губой Курносов не мог отвести взгляд; вот так, значит, выглядит человек, только что бывший живым и кричавший ему что-то весёлое в грохочущем танке. В этом уничтожении человека, в превращении энергичного, бодрого, весёлого генерала в тяжёлое и негибкое неподвижное тело было что-то такое, чего не мог осознать и вместить в себя Курносов; в раскалённом сиянии воздуха, в режущем глаза свете солнца перед ним появлялось то запрокинутое назад лицо полковника Авраменко с открытым ртом, то недовольное лицо человека в бурой от крови майке в кабине артиллерийского тягача, то отчётливый, скульптурно-застывший кулак убитого солдата с зажатым пучком выдранной из земли травы. И теперь, стоя рядом с двумя мрачными танкистами на краю ямы и глядя вниз, на лежащего там на спине генерала в чёрном комбинезоне и танковом шлеме, он вдруг почувствовал странное отупение и внезапное безразличие ко всему, что видел в этот длинный и ещё не закончившийся день.

Танкисты, передавая друг другу лопатку, бросали землю в могилу. Скоро это был холмик чёрной земли под деревом. И больше ничего.

Здесь пройдут немцы и не заметят.

Они трое молча постояли над холмиком. Потом пошли в сторону голубевшей вдали полоски леса, не оборачиваясь.

19

В деревне у леса постучались в первую избу. Открыла женщина в платке и длинной серой юбке, босая.

– Здравствуйте! Дайте нам воды попить, – попросил Курносов.

Стоя на крыльце, она пристально смотрела на них. Было в её взгляде что-то настороженное и даже недоброжелательное. Так смотрят на пришлых, на чужаков.

– Вы откуда идёте? С Бреста?

– Нет, мы по-другому идём, не с Бреста.

– А что в Бресте?

– Война, – сказал танкист. – Немцы напали.

Она ничего не сказала, ни о чём не спросила, ушла в избу и вынесла ведро с водой, поставила на лавку и, зачерпнув, протянула им синюю железную кружку.

Один пил, двое ждали. Кружка, что ли, у неё в доме одна?

Курносов пил холодную воду с наслаждением, выпил кружку, протянул женщине:

– Ещё.

– Куда же вы идёте?

Они переглянулись и ничего ей не ответили.

Танкисты деловито наполняли фляги водой.

– Подождите. – Она ушла в дом и вынесла буханку чёрного хлеба. – Возьмите.

Танкист положил буханку в вещмешок.

Стоя на крыльце, женщина смотрела им вслед.

Они прошли пустую, словно вымершую деревню и шли дальше на восток. Солнце теперь было у них за спинами.

Старик был в длинной холщовой рубахе с раскрытым воротом, в котором была видна его коричневая от грязи и загара худая грудь; под рубахой были холщовые штаны, обтрёпанные по нижнему краю, из них торчали голые, тоже коричневые и грязные босые ноги с искривлёнными пальцами. Он был сед и бородат. В руке у него была гладкая, словно отполированная, кривоватая палка, на которую он опирался при ходьбе; на плече висел на верёвке дерюжный мешок, а за пояс был заткнут чёрный пастуший