у Родиона заметно заломило в груди. Его собственный огонь узнал чужую работу и глухо дрогнул изнутри, как дрожит тихая вода в глубоком каменном колодце, когда высоко над землёй проходит далёкий грозовой раскат.

Искра долго стояла над пламенем, вытянув руки ладонями вниз, и взгляд её был прикован к одной точке где-то в самой глубине огня. Родион за это время успел медленно сосчитать про себя до десяти, потом ещё раз, и ещё, стараясь вести себя как можно тише, — сдерживая дыхание, замерев в кресле, отсчитывая удары собственного сердца, которые сейчас казались ему непозволительно громкими.

А потом Искра наконец шевельнулась. Шевельнулись её тонкие сухие губы, и с них слетело несколько коротких слов на каком-то древнем, незнакомом Родиону языке. Слова эти были тихими, почти беззвучными, но огонь в камине немедленно вздрогнул и потянулся к ней, как тянется к хозяину домашнее животное.

Искра опустила правую руку ниже, прямо в самое пламя, и медленно сжала ладонь в кулак. А когда она разжала пальцы, на её сухой тёмной ладони лежал живой сгусток огня, плотный и густой, как кусок раскалённого металла, только без жара.

Искра поднесла этот сгусток к губам и, запрокинув голову, проглотила его, как глотают ложку горячего супа. По её тощему горлу вниз прокатилась отчётливая волна света, от подбородка до самой груди, и потухшие серые узоры у неё на щеке наконец ожили по-настоящему.

В глазах у Искры тоже заплескалось пламя. Живое и густое, горящее в её зрачках собственным огнём, который не имел к камину ни малейшего отношения.

— Не твоей рукой Истинный огонь вернётся в род Морнов. Дело тут не в силе и не в воле, этого у тебя хватает с избытком. Огонь такой силы приходит в Морна один раз и приходит рано, пока тот ещё мальчишка и пока родовое пламя в нём только-только поднимается. У тебя этот срок уже прошёл. А у одного из сыновей, которых тебе ещё предстоит зачать и вырастить, этот срок настанет.

Родион сидел молча, стараясь не упустить ни единого её слова. Искра надолго замолчала, и в тишине было слышно, как трещат угли в камине.

— Родится у тебя сын. Вижу мальчика… Огонь в нём поднимется рано. Рано для ребёнка, рано для тела, рано для всего, что в Морнах происходит по нашему давнему порядку.

Огонь в камине дрогнул.

— И запрут его. Не дадут гореть. Закроют так плотно, что ни один огневик рядом ничего не почует. И сам он, когда вырастет, тоже не будет знать, что в нём это спит.

На слове «запрут» горящие узоры у неё на щеке коротко толкнулись изнутри. Оранжевый свет налился глубже, плотнее, будто под линиями раздули скрытый поддув, и на долю мгновения в комнате стало ощутимо светлее. Родион моргнул, и всё стало по-прежнему. Узоры горели ровно и спокойно, как горели до этого, а закатное солнце на щеке лежало таким же косым пятном, будто ничего и не было.

— Кто запрёт и зачем — огонь мне не показывает. Дым идёт. Руки вижу, лица нет.

Искра нахмурилась, будто вглядывалась в нечто, что ускользало. Потом подняла голову и посмотрела на Родиона прямо.

— С этого дня у твоего рода останется два пути, Морн. Третьего огонь мне не показал. Если запертый огонь в мальчике пробьётся наружу к положенному ему часу — Морны встанут выше всех Великих Домов Империи. Твой род станет первым по силе и по имени, и об этом будут помнить ещё тысячу лет после тебя.

Она сделала короткую паузу, и за эту паузу Родион успел отчётливо услышать, как в груди у него тяжело, глухо толкнулся собственный родовой огонь, будто услышал про себя и подался навстречу.

— А если час пройдёт, а огонь в нём так и не очнётся — тот же мальчик вас и сожжёт. До последнего камня в родовом поместье, до последней строчки в родовых книгах. И имени вашего в Империи больше никто не вспомнит.

Родион слушал и чувствовал, как слова её оседают в нём тяжёлым свинцом. Он не задал ни одного вопроса, и не из почтения, почтение не сдерживает молодого самоуверенного огневика. Просто каждый возможный вопрос рассыпался у него в голове, не успев оформиться во что-то членораздельное.

Искра договорила, и в комнате сразу стало тише. Пламя в камине, всё это время горевшее высоко и ровно, медленно осело вниз и потянулось к хозяйке башни последним густым багровым языком. Он поднялся от углей, вытянулся вверх и беззвучно вошёл ей в приоткрытые губы. По горлу, от подбородка к груди, прокатилась обратная волна света, уходящая в тело.

Узоры на щеке начали гаснуть одновременно с ней. Оранжевый свет в них осел, подёрнулся пеплом и затих, вернув линиям прежний тусклый вид. Лицо Искры обмякло, плечи опустились, и вся она разом сделалась меньше, будто огонь, возвращаясь в камин, забрал с собой половину её роста.

Только теперь Родион понял, что всё это время сидел, не шевелясь, и что у него мелко подрагивают пальцы на подлокотнике кресла. Пришлось сжать их в кулак и медленно выдохнуть через нос, чтобы хозяйка башни не заметила его слабости.

Искра налила себе чего-то тёмного в глиняный кубок из такого же тёмного кувшина.

— Тяжелее всего будет не это, — сказала она, глядя в кубок, и голос её теперь звучал устало, как у простой старухи, засидевшейся у камина. — Тяжелее всего будет то, что ты не узнаешь, который путь. Узнаешь только тогда, когда менять уже будет поздно. Так что готовься жить в неизвестности долгие годы. Готовься ошибаться и не знать об этом, пока не станет слишком поздно.

Она поднесла кубок к губам, отпила и долго смотрела в темноту жидкости.

— И горький путь у мальчика будет, Родион. Горче, чем ты себе представляешь. Своя кровь прольёт его кровь, и своя же кровь его кровью и окупится. Тёплая рука обернётся холодной. Холодная — тёплой. Отдадут его туда, откуда не возвращаются, и оттуда он вернётся целым, когда возвращаться будет некому. Дом оставят одному, а войдёт в него другой. И войдёт не хозяином, а последним, кто успеет закрыть за собой дверь.

У Родиона внутри что-то сорвалось с резьбы, и он впервые за весь разговор открыл рот без разрешения.

— Я… ничего не понял, — сказал он, и сам услышал, как предательски прыгает собственный голос на втором слове.

Искра поднесла кубок к губам, сделала маленький глоток и поставила его обратно на стол, не глядя на гостя. Ответила спокойно, почти буднично,