как вообще все горы для нас, не альпинистов. Мы видим, что в ущелье возле реки есть дорога, и пещера, и мостик, и плато напротив, и барашки, которые пасутся там. Мы робко дерзаем спуститься вниз. Оказывается, это возможно, потому что есть тропинки, совсем не крутые, только очень извилистые, но это же ничего! Мы обнаруживаем развалины крепости, на два века старше храма, крепости третьего века до нашей эры. Видим каменную кладку, куски стен и круглые крохотные башенки, стенки которых были выложены не гладкими камнями, а острыми каменными сколами. Они очень смешно и наивно топорщатся, такие маленькие растопыренные каменные бочки-ежики. Каждая такая башенка – размером как современный окоп. Только не вглубь вырытый, а в стене встроенный. На одного человека. Меня эти «ежики» очень трогают, в них есть что-то детское, хотя я и понимаю, что дрались в них не дети, и кровь проливали не понарошку.

Мы спускаемся еще немножко и сидим на удобном плоском валуне, глядя на те горы напротив, которые теперь кажутся еще более недоступными, так как нас разделяет река. Но я и не стремлюсь к ним. Мне не хочется непременно топать по ним ногами, достаточно и даже лучше издали смотреть на них и молчать с ними. А может быть, и мы с тобой потому не вместе – материально, – что нам лучше смотреть друг на друга издали и молчать друг с другом? Может быть, материального соединения не бывает на свете ни у людей друг с другом, ни у людей с горами? Или это только у меня так?

Мы спускаемся по очень легким тропинкам, так что мне почти не страшно. Сразу становится видно, какая я трусливая, тяжелая, неуклюжая и нелепая. И мне очень стыдно за себя, хотя я стараюсь держаться молодцом.

Спускаясь, мы соприкасаемся с армянским туфом – телом к телу. И я люблю его чувственной любовью, ласкаю руками, прижимаюсь щекой, целую. А горы будто демонстрируют нам свой живой, одухотворенный, теплый, ласковый, как человеческое тело, туф. Нам встречаются все его виды – белый, чуть кремовый, желтый, розовый, зеленый, серый, коричневый, кирпичный, а также черный базальт и даже обсидиан – черное полупрозрачное вулканическое стекло. И это не в виде образцов, а в живом срезе горы – слоями, пластами. Собираю себе камушки на память. Вынимаю каменные чешуйки прямо из горы, а потом, угрызаясь совестью, вкладываю их обратно, и они ложатся в свои гнездышки как ни в чем не бывало.

Мы спускаемся по черным базальтовым валунам вниз, к самой реке. И она бурлит у самых наших ног. Снимаем башмаки и носки и болтаем босыми ногами в воде, а она течет, и течет, и бежит, лаская.

Куда же теперь? Направо пойдешь – к пещере. Налево – к мостику. И перейти на другую сторону очень хочется. Во-первых, потому, что там лесок. Во-вторых, потому, что можно дотронуться до тех гор, тех, что по ту сторону, то есть тех, что казались не более доступными здесь, чем из самолета. Но ведь одно чудо только что случилось. Ведь река сверху тоже казалась абсолютно недоступной, а теперь, снизу, такой же недоступной кажется далекая вершина с храмом. Но мы уже знаем, что это только иллюзия. Мы уже потрогали храм и потом реку внизу. Невозможное оказывается возможным, хотя прикоснуться к тем горам – это все равно что коснуться рукой Молитвы, погладить пальцами наш Дом, потереться щекой о Свет. Останется ли Свет Светом, не превратится ли он в обычное освещение, Дом – в дом, Молитва – в обряд, если мы подойдем слишком близко? Но и река, которая бурлила далеко-далеко внизу, когда мы смотрели на нее с обрыва; река, которая тоже была оттуда, к которой так же не надо было приближаться; река эта – вот она. Она омыла нам ноги, а сама течет без остановки и не замедляет свой бег ни на секунду. И те горы – вот они, они рядом. Нужно только пройти через речку, хоть и очень бурную, но говорят, что есть мостик. А вот канатная дорога – просто люлька, скользящая на канате через речку. Только она не работает.

Мы идем налево. И очень скоро приходим к мостику. Смотрю на него со страхом, как будто не очевидно, что ходить по нему безопасно. Знаю, конечно, что можно спокойно пройти. К тому же мостик хоть и без перил, но довольно широкий. А речка хоть и бурная, с камнями и валунами, но узкая. И понимаю, что местные люди все время ходят по этому мостику туда и обратно. Но упираюсь, боюсь и не могу заставить себя двинуться. Несколько раз пускаюсь в путь, каждый раз делаю на несколько шагов больше, но все равно останавливаюсь и возвращаюсь. Один раз дохожу до середины – и все-таки не могу перейти. Наконец так злюсь на себя, что от отвращения и брезгливости вдруг обретаю решимость – единственное, чего не хватало, чтобы пройти мостик. И конечно же, прохожу его легко и быстро. Мы все-таки оказываемся на том берегу реки.

На той стороне, которая стала этой стороной, мы идем сперва по одной из гор, потому что там много цветов – синих, ароматных, нежных. Потом мы направляемся к ручью. Завтракаем там, запивая еду водой из ручья, холодной, чистой и вкусной. Потом начинаем подниматься на другую гору. Идти легко, и мы без труда прошли большую часть пути. И тут мною опять овладевает страх. Как только он в меня вошел, тело сжалось, движения стали тяжелыми, болезненными. Какое-то время я еще пытаюсь его преодолеть. Но смотрю вниз и вижу, что мне не спуститься. Смотрю вверх и решаю, что мне не подняться. И я уже не могу расслабить свои мускулы. Это очень противно, очень.

Дальше мы идем вдоль горы без тропинок, так, чтобы и спускаться, и гулять одновременно. И оказалось, что это совсем легко. Мои проклятые мышцы разжались, иду спокойно.

Выходим на очень красивую ровную площадку смежной вершины, что-то вроде небольшого плато, зеленого, весеннего. Здесь решаем полежать. Лежу и думаю. Вот ведь ступила ногами, попробовала, пощупала одну из тех гор, на которые смотрела издали, из самолета. Попыталась воплотить то, что видела из самолета. Вот лежу на той горе, могу трогать ее. Это – как воплощение нашего Дома. Это – как двери, которые отворились мне и впустили меня в реальную воплощенную комнату хоть и без стен и потолков, но