потом какая-то гора выскакивает, становится у дороги и подталкивает эту дорогу, и дорога не боится, а играет с горой в салочки, обегает ее то с одной стороны, то с другой. И я смотрю на эту гору рядышком, близко-близко, так что уже не только гора видна, а и камни, и земля, и снег, и трава прошлогодняя. Совсем близко. И я люблю ее. И под белой снежной накидкой, нарядную, чистую; и мокренькую, не одетую ни в снег, ни в траву, как по утрам человек бывает. Он еще не умылся, не причесался, не оделся, еще весь помятый какой-то.

А еще мы там проезжаем села. И опять я всех люблю. Проезжаем мимо баранов – баранов люблю, увидела ослика – так и рванулась к нему. Мне хочется обнять их, барашков и ослика, целовать их, играть с ними, резвиться.

Мы едем довольно долго. И я все смотрю и смотрю на них. Смотрю на них и молюсь. Не знаю, как и о чем. Никак, ни о чем. Меня возносит к ним. И молитва сама течет и летит во мне. Стекает с меня к ним? Стекает с них ко мне? Молюсь им, как маленькая великому, как любящая частица возлюбленному Целому. Им ли – или через них Ему? Не знаю, не знаю. Только нет разобщения внутри меня. Мне хочется прижаться к горам щекой. Но я уже парю в них, над ними. В этом нет противоречия, потому что я – цельная, все связалось со всем, все стало единым, плоть не мешает полету, полет не зачеркивает чувственной любви.

В молитву начинают входить слова. Этими словами я пытаюсь вывести на уровень сознания то, что наполняет меня, мою молитву. И сразу все становится бледным, схематичным. Хуже того: как только стали произноситься слова, цельность начала уходить из меня. Я еще не чувствую этого, но во мне уже появляется разобщенность. Ягненок перестал лизать льва, а лев перестал улыбаться ягненку. Но я еще не понимаю этого. Все так же смотрю на горы и так же хочу слиться с ними, раствориться в них, перестать быть собой, стать ими, их частью.

Но как же я хочу стать горой, стать частью гор? Ведь если я буду горой, то уже не смогу так любить их и молиться. Не буду воспринимать то, что сейчас воспринимаю, не буду осознавать это. Как я смогу молиться небу, если сама буду небом? Нет, я хочу не стать ими, а любить их. И когда говорю о слиянии, то это слияние любви: я хочу слиться, но продолжать любить… А можно так? Наверное, можно – и слиться, и быть единым, и все-таки любить эту часть «я-не-я», «я-ты», не знаю, как назвать это…

Какое счастье, что у нас с тобой одна молитва! Одна молитва на одном языке. Между нами всего только… Вселенная? Мир? Миры? Не знаю, что это, что между нами. Но молитва-то у нас одна. И значит, мы вместе, мы одно, мы не разминулись в пространстве и времени. Нельзя, чтобы мы разминулись, чтобы ты не слышал моей молитвы. Это ничего, что ты уже там, а я еще здесь. Я скоро тоже буду там, нужно только не разминуться, нужно только суметь мне попасть туда, где ты, нужно только, чтоб Бог разрешил нашу встречу…

Разрешил нашу встречу? Я вспоминаю, и горячая краска заливает мое лицо. Когда это было? Сколько лет прошло с тех пор, когда я сама, своими руками сделала эту встречу невозможной. Я вспоминаю. И мир плывет не от хмеля, не от высоты, не от света и нежности…

В скальной церкви из-под потолка каплет вода. Она каплет уже восемь веков. Это чистая горная вода, родничок. Конечно, ее считают святой. Внизу выдолбили маленький бассейн, он полон воды. Верующие совершают тут омовение. Верующие и туристы бросают в воду монетки. Считается, что если загадать при этом желание, то оно исполнится. Я вынимаю несколько монет, не глядя. У меня два желания. Сначала я бросаю пятнадцатикопеечную монетку и прошу (кого?), чтобы тетя моя была подольше со мною… А второе желание – про нас с тобой. Я знала, что оно будет и что оно будет вторым после тети. Как всегда, когда речь заходит о нас, я теряю способность говорить хоть какие-то слова. Я ведь и при нашем венчании ничего не говорила. У меня слова в эти мгновения уходят, как вода уходит в песок. Единственное, на что я при этом способна на уровне слов, это пробормотать в конце концов: «Господи, Ты же суть знаешь, зачем Тебе мои слова!» А суть – та же, что и всегда у нас: «Господи, соедини нас. Дай нам быть вместе. Даруй нам вечную встречу. Помоги мне после смерти воссоединиться с любимым». И вот, простояв мгновенье в растерянности без слов, но помолившись о нас, а потом в еще большей растерянности пробормотав те слова, которые легко всплывают, потому что часто повторяются, я беру монетку. У меня на ладошке несколько медяшек и одна двадцатикопеечная монетка. Я хочу взять двадцатикопеечную, но мне становится жалко, я беру пятачок, бросаю в воду и ухожу. И в то самое мгновение, когда я бросаю медяшку, в ужасе понимаю, что мы с тобой теперь уже никогда не будем вместе, никогда. И что это я сама только что своей поскупившейся рукой зачеркнула всякую возможность нашего воссоединения. И теперь уже ничто не поможет, дело сделано.

Я ужасно испугалась. Даже не очень раскаялась, так испугалась. Как будто Боженька (не наш Бог, которому мы молимся, а тот, который наказывает и прощает, кого боятся и пытаются обхитрить, кому молятся дети, прося его, чтобы мама не узнала про двойку), так вот, как будто тот Боженька тычет в меня пальцем и говорит: «И ты еще хочешь, чтобы я соединил вас? Ты, пожалевшая для этого монетку в двадцать копеек! Если ты двадцать копеек пожалела отдать, чего же ты не пожалеешь? Понимаешь теперь, что вы всегда будете врозь, понимаешь?» И я ничего не могу ответить. Я понимаю. Я не выдержала такого ничтожного испытания, вот почему мы всегда будем врозь. Я не могу быть с тобой, потому что не могу быть там, где ты.

Бросаю новую монетку и прошу: «Господи, прости меня». Но знаю, что мне не может быть прощения, потому что скупость осталась во мне. И