— Значит, решено. — Прасковья встала, убрала лежавшее на коленях вязание в медный узорный ларчик и села к столу, достав из ящичка чуть сероватый лист дорогой бумаги. — Тогда начинаем готовиться. Поедете по первопутку, стало быть, не раньше середины января, как реки станут. Нынче у нас на дворе лето 1681-го, до основных событий еще почти год. В Москве будете, дай бог, к Рождеству. Бунт в нашей истории случился пятнадцатого мая. То есть у тебя будет полгода в самой столице на подготовку, нужные знакомства и прочие дела.

— Мне хватит, хотя и с натяжечкой. — Абраша заглянул сестре через плечо. Она писала ловко, за время с попадания умудрившись сладить с гусиным пером так, что бисеринки букв ложились на неразлинованный лист ровной строчкой, одна к одной, да еще с красивыми завитушками. И не скажешь, что профессиональный медик, о почерке которого в двадцатом веке анекдоты ходили. Только вот писала она современным себе прошлой языком, и буковки выводила не нынешние. Так сразу незнающий человек и не разберет боярышниных записок.

— Итак, для начала, что именно ты собираешься дать Петру? Надо тщательно разработать рецептуру, помимо того что придумать, как вообще попасть, так сказать, к телу. Лопухины к Нарышкиным близки, но пока до фаворитов нам далеко, насколько я помню историю.

— Нужно притупить восприятие ребенка, но при этом сделать так, чтобы он не выглядел заторможенным и больным, — сосредоточенно кивнул Абраша. — Тут есть у меня пара мыслишек. Оно конечно, нормальной фармакологии здесь свет не видывал, но травки-вытяжки-настойки эмпирическим путем ведают. Кое-что отсюда захвачу для зелья чудесного, кое-чем на месте разживусь.

— Это дело дальнее, давай решим, что раньше отъезда успеем. С золотодобычей, как и думали, пока связываться не след, хотя все реки уральские в наше время были тралены-перетралены, и много найдено. А пока что тут поверье ходит, что золотой песок в южных реках водится, на севера не заплывает. Вот и пусть ходит. Другое дело медь. Надобны ли нам Демидовы в нашем мире или без них справимся? Может, взять того тульского оружейника приказчиком, но не давать в большую корпорацию-то развернуться? Все равно ничего хорошего для самих Демидовых из этого не вышло, что не промотали, то потеряли.

— Ты карту нарисовала?

— Да я об нее глаза обмозолила, пока еще старухой была. Вовек не забуду. Но! Рисовать пока опасаюсь, я тут заметила, что в моих бумагах шарили. Наверняка без злого умыслу, больше из любопытства. Ну нашли узоры для вязания, схемы для вышивки полога на алтарь… в остальные записки и не сунулись. А все едино, лучше осторожнее быть. Карта у воеводской дочки среди бумаг — это уже из ряда вон, кто хочешь заинтересуется. Как найдешь купца или казака, кто согласится с недорослем дело иметь и на разведку сходить, тогда и нарисую.

— М-да, это дело минимум на несколько лет откладывается. Порасспросил я тут купцов на торгу да на казаков полюбовался… Не стоит по малолетству соваться в это дело, тут нам не приключенческая книжка. Деньги такой следопыт за просьбу возьмет, конечно, а куда потом поедет, на кого потратит и кому о мальчишеской забаве расскажет — не угадать. Вот войду в силу, хоть годика через три-четыре, тогда о серьезном и поговорим.

— Слава богу, что ты это понимаешь! — перекрестилась Паша. — А то я уж забеспокоилась, что поторопишься. Ничего, никуда от нас хозяюшка с Медной горы не убежит.

Глава 27

Кузнечик:

Отца Тихона, наместника епископа из далекого Тобола, и уважали, и боялись. Боялись, пожалуй, побольше. Специально сведений о нем Кузнечик не собирал, но постоянно слушал сплетни и пожилых кумушек, и торговцев, и ямщиков, и стрельцов, да тех же пушкарских деток.

Протопоп Свято-Троицкого собора, городской поповский староста, или, как позже стали называть на Руси носителей этой духовной должности, благочинный, отличался характером строгим и взыскательным. Раньше всех встанет, позже всех ляжет. Посты держит строго, как древние монахи-пустынники. Внимателен и к одеяниям духовенства, и к утвари церковной. Не только следит за работой писцов, но и иной раз служебные книги перебеляет собственноручно.

Себе слабости не прощает, другим тем паче. Тому, кто на исповеди сознается во вроде бы простительных мелочах — разовой скверной брани, назначает бить полсотни земных поклонов в день. Два месяца кряду. Если мальчишка на службе начнет ковырять в носу или искаться в заросшей башке, прикажет дьячку оттаскать за уши. За дверями, конечно. Ну а если какой попик придет на службу с похмелья, да так, что не скрыть, или молва за ним водится — ходит от попадьи к чужим женам… тут скорая расправа: перевод в далекий приход, где не столько на волков охотятся жители, сколько сами волки на людей.

Насчет строгости Кузя особо не возражал: порядок есть порядок. Вот только нынче эта строгость должна была коснуться его, грешного.

Эх, как вызнать, как догадаться бы за что? О каких его грешках известно отцу Тихону? Конечно же, не о финансовых плутнях и в первую очередь «гриппозном» дозоре. Такие деяния оценили бы на воеводском дворе. Скорее всего, у благочинного могли бы быть претензии к его аптечной деятельности… Ну как его? По социальному статусу он исполнительный пеший курьер бабы Васи.

Вот только, кроме статуса, существует социальная репутация. Еще город с морозами не простился, а уже половина клиентуры получала снадобья от него напрямую. Между тем к каждой травяной щепотке, к каждой склянке с настоем прилагался заговор. «Головушку буйную вся грызня-погрызня покинь — аминь!» «Идут болезни, дочери Иродовы, людей губить, кровь красну пить, косточки ломать да жилы глодать. Кто с молитвой настой выпьет, так дщери проклятые мимо дома его пройдут да больше не придут».

Кузя относился к этим заклятиям примерно как к бумажкам из коробочки с лекарствами в прежнем мире. Чего глаза портить, и так все должно быть понятно. Но бабка, составив новое лекарство, иногда пришептывала к нему новый заговор. Его приходилось запоминать и передавать клиентке. Да и сам импровизировал. Ведь если в аптеке продавцы будут черпать таблетки из контейнера, как сухарики к пиву, и взвешивать да сыпать в тару покупателя, кто же такое лекарство возьмет? И коробочка, и инструкция — все должно быть на месте. Традиция-с.

Выходит, он не просто аптекарь. Он еще и «заговорщик» — составитель лечебных заговоров.