Хозяин налил себе стопку. Выпил. Потянулся за моченой брусникой.

«Мог бы и мне предложить, — подумал Кузя. — Или сесть хотя бы».

Но все равно приятно.

— Слушаешь, пока не наскучит, — продолжил хозяин. — А потом как наскучит, так и прихлопнешь миленького.

И раздавил пальцем ягодку, задержавшуюся на ладони.

За спиной чуть скрипнуло. Кузя понял, что это немой великан.

Глава 22

Боярышня:

— Отец Тихон третий день из кельи не выходит, — рассказывал новости Абраша, сидя возле окна в сестрицыной светелке. — Как принесли ему сундук, так и пропал человек для человечества.

— Как думаешь, не раскусит подделку? — вздохнула Пашенька, отрываясь от тетради, в которую скрупулезно вносила все рецепты, что помнила. Вот сейчас руки дошли до такой важной, нужной и слегка даже деликатной проблемы, как клопы, вши и блохи.

— Не должен, — пожал плечами Абраша. — Не зря же мы Томека вдвоем допрашивали. Вот уж не думал на старости лет, что будет так интересно беседовать с завязавшим уголовником-фальшивомонетчиком, вставшим на путь элитного реставратора.

— Это да, — улыбнулась воспоминанию Прасковья. — То-то мужик удивился, когда к нему два седых одуванчика с расспросами заявились. Но согласился в нашу игру «попади в конец семнадцатого века» поиграть, даже с удовольствием. Сколько интересного я от него узнала, о чем в жизни не задумывалась…

— Это потому, что мы врать не стали, — убежденно кивнул Авраам. — Придумали бы ерунду про научную работу или статью — послал бы нас Томек далеко в пешие дали. Он человек своеобразный, хотя и интересный.

— Не исключено… Слушай. Ты прошелся по палисадникам, как я просила? Pyrethrum не высмотрел? Я наш-то давно весь облазила, увы… а ведь турецкая ромашка в здешних местах вполне эндемик.

— По описанию приказчик один говаривал, что видел дикоросы такие на пути в Оренбург, — почесал затылок Авраам. — Обещался выкопать да привезти, но как там пойдет…

— Ясно, значит, пока так.

— Ты все с насекомыми борешься?

— А ты нет? В воеводских палатах у нас с этим хоть полегче, а вот в людской да на базаре… Сколько я с тебя уже гнид вычесала, напомнить?

Оба примолкли, с содроганием вспоминая первое знакомство с фауной семнадцатого века. Одно дело — читать об этом в книгах, да и свои воспоминания о тяжелых временах поворошить… а другое — столкнуться со вшами, клопами и блохами вживую!

Первым сподобился Абраша как наиболее свободная от теремных порядков личность. Он и среди дворни больше терся, и на базаре, и в конюшне… вот и начал чесаться, как шелудивый пес, уже через неделю после попадания. И даже баня не помогла.

Выручила немного маменька Устинья Богдановна с частым гребнем. Принято тут так — вечерами вшей вычесывать, у свечки под сказку, которую рассказывает одна из нянюшек.

Но Паша пришла в ужас, резко опомнилась от шока попадания и устроила быструю тайную ревизию воеводских палат.

Выводы оказались удручающие. В светелках, барской спальне, в столовой палате было относительно чисто. Относительно!

Потому что дворня из людской прямо на себе тащила диверсантов куда попало и постоянно.

Пришлось исподволь начинать войну. Собственную одежду гладить наскоро «изобретенным» утюгом с углями. Вот же диво-то было, когда принесли из кузницы новый полый утюжок с полированной «подошвой», дырочками по периметру для дыхания углей и крышкой, чтоб одетая в дерево ручка не перегревалась. Все девки сбежались посмотреть, а потом и мужикам любопытно стало. До этого слуги использовали либо вальки, либо стальные утюжки, которые грели в печи. Тяжело, неудобно, дорого. А тут диво! Угольков подсыпал — и гладь себе хоть целый час, хоть так, хоть через мокрое рядно, чтоб тонкие шелковые летники не спалить!

Особенное внимание уделялось швам.

— Ишь как бесы-то трещат, — шептались няньки и горничные девки, когда Прасковья в первый раз продемонстрировала с молитвою, сколько гнид и прочей нечисти прячется в запошивочных швах, которыми были обработаны все здешние рубахи и летники, не говоря уж о белье нательном и постельном. Нечисть действительно характерно потрескивала в швах под горячим утюжком. Прасковья только внутренне ежилась, вспоминая, как таким же способом обрабатывала в молодости белье в госпиталях, где об электрических утюгах мечтать не приходилось.

Прожарку одежды по примеру тех же госпиталей удалось устроить в бане, в специальном котле с крышкой и деревянной решеткой на дне, чтобы ткань не палилась о раскаленные медные стенки. И устроилось это все на одном лишь авторитете «доченьки-разумницы», которым пришлось козырнуть и рискнуть раньше времени.

В ту же историю пошло и нижнее белье из натурального шелка — невероятно дорогая роскошь, но на этой ткани ни одна блоха не приживалась! Батюшка и матушка решили, что они нынче не последние какие, могут себе позволить и деточек побаловать.

Благо слухи про злых латинян, обманувших народ православный насчет грязи и нечисти, сыграл в ту же дуду. Чушь несусветная, но народ охотно верил — легче свалить вину на далекого непонятного врага, чем признать, что сам дурак.

В книгах, что нашлись в сундучке с «частью библиотеки Ивана Четвертого», тоже был на это намек, но очень тонкий и завуалированный. Полгода у ребят ушло на то, чтобы подготовить эту обманку. И не целиком книгу переписывать — тут и нескольких лет не хватило бы! А найти кое-что по-настоящему старое, подчистить, подрисовать, подклеить… всунуть меж истинными редкостями «тетрадь» с отдельными заметками и якобы «списком» с еще более древних и истинных источников. Ну и намек, что сие есть малая часть унесенного и припрятанного от врагов по разным скитам. То уже задел на будущее…

Если бы не шальные деньги от лопухинских ламп и самоваров, какие воевода широким жестом пожаловал самим изобретателям, в жизни бы эта авантюра не случилась. Еще и удивительно, что всего за полгода справились… но тут помог один ушлый купчишка, умотавший после сего действа аж на Алтай с тайным поручением якобы от самого воеводы. Как пришлось ухищряться, вспомнить страшно, но получилось.

И все равно, несмотря на новую православную правду о чистоте тела, кампанию «антивошь» пришлось проворачивать с изрядным скрипом. Тут сами баре-то попривыкли, что уж о дворне говорить.

А вот, кстати, в монастыре у матушки Февронии живности власяной и нательной духу не водилось. Монахини блюли себя