в армию — и что? Два месяца учить их держать винтовку? А немцы в это время наступают.

— Мы успеем обучить…

— Не успеем. Не в первые месяцы. Значит — нужно, чтобы они приходили уже обученные. Хотя бы основам.

Ворошилов нахмурился.

— Это значит — перестроить всю систему подготовки. Осоавиахим, школы, спортивные общества.

— Именно. Сможешь?

— Это большая работа, Коба.

— Знаю. Но нужная. Подготовь план — что менять, как менять, сколько времени и денег нужно. Согласуй с Каминским из Наркомздрава — я его тоже озадачил.

— Сделаем.

— И ещё. Подумай о специализации. Не всем нужно одно и то же. Кто-то пойдёт в пехоту, кто-то — в танки, кто-то — в авиацию. Чем раньше начнём готовить — тем лучше.

Ворошилов записывал быстро, не успевая за мыслями.

— Когда нужен план?

— Месяц. Максимум — полтора.

Ворошилов захлопнул блокнот, поднялся.

— Месяц, — повторил он. — Будет план.

Когда дверь за ним закрылась, Сергей повернулся к карте. Огромная страна, огромная задача. Месяц на план. Потом — исполнение. Часы тикали.

Глава 18

Новый год

Снег повалил тридцатого декабря — густой, мягкий, праздничный. К утру тридцать первого Москва утонула в белом — крыши, деревья, улицы. Красиво. Как на открытке.

Сергей смотрел в окно кабинета и думал о прошедшем годе.

Восемь месяцев в чужом теле. Восемь месяцев в чужом времени. Иногда казалось — прошла целая жизнь. Иногда — что всё только началось.

Что удалось сделать?

Он достал тетрадь — ту самую, шифрованную. Пролистал записи.

Испания — ограниченная помощь вместо полномасштабного вмешательства. Люди учатся воевать, техника проходит проверку боем. Потери есть — но меньше, чем могли бы быть.

Армия — начало реформ. Тухачевский готовит план модернизации. Связь, взаимодействие, подготовка командиров. Медленно, но движется.

Техника — Кошкин работает над новым танком. Поликарпов — над новым истребителем. Захваченный «Мессершмитт» изучают конструкторы. Будет ли результат? Время покажет.

Репрессии — не остановлены, но… замедлены? Ежов под контролем — пока. Несколько десятков человек освобождены по его прямому указанию. Капля в море — но капля.

Люди — Серго жив и работает. Ворошилов — союзник, хоть и ограниченный. Молотов — рядом, поддерживает. Тухачевский — пока свободен, пока работает.

А что впереди?

Тридцать седьмой год. Самый страшный в истории СССР. Большой террор. Сотни тысяч арестованных, десятки тысяч расстрелянных.

Сможет ли он это изменить? Остановить? Хотя бы — смягчить?

Он не знал. Но собирался попытаться.

Вечером — приём в Кремле. Традиция: руководство страны встречает Новый год вместе.

Георгиевский зал сверкал — люстры, позолота, белый мрамор. Столы ломились от еды — икра, осетрина, дичь. Оркестр играл что-то праздничное.

Сергей вошёл — и зал замер. Потом — аплодисменты, как по команде. Он прошёл к своему месту во главе стола, сел. Остальные сели следом.

Знакомые лица вокруг. Молотов — справа. Каганович — слева. Напротив — Ворошилов, Микоян, Андреев. Дальше — Ежов, Серго, другие.

Все здесь. Все живы. Пока.

Через год — многих не будет. Серго застрелится — или его застрелят? Тухачевский пойдёт под суд и расстрел. Десятки других — тоже.

Если он не сможет это изменить.

— Товарищи, — Сергей встал, поднял бокал. — Уходящий год был непростым. Но мы справились. Страна крепнет, армия растёт, народ работает.

Стандартные слова. Он говорил их, как говорил бы Сталин — уверенно, весомо.

— Впереди — новые задачи. Новые трудности. Но я верю — мы справимся. Вместе.

Он сделал паузу, обвёл взглядом зал.

— За новый год. За нашу страну. За мирное небо.

— За мирное небо! — откликнулся зал.

Выпили. Зазвенела посуда, загудели голоса. Праздник начался.

Сергей пил мало — делал вид, что пьёт. Голова должна быть ясной. Слишком много людей вокруг, слишком много глаз.

Он наблюдал.

Ежов сидел в конце стола — маленький, напряжённый. Пил много, но не пьянел. Или делал вид. Глаза бегали по залу, отмечая, кто с кем разговаривает.

Даже здесь, на празднике, он работал. Собирал информацию, запоминал, анализировал. Профессиональная деформация — или характер?

Серго сидел ближе — мрачный, молчаливый. Пил тоже много, но по-другому. Не как Ежов — чтобы сохранить контроль. Как человек, который хочет забыться.

Сергей встал, подошёл к нему.

— Серго. Пойдём, поговорим.

Орджоникидзе поднял глаза — красные, усталые.

— О чём, Коба?

— Просто поговорим. Идём.

Они вышли в соседний зал — пустой, тихий. Охрана осталась у дверей.

— Что с тобой? — спросил Сергей прямо.

— Ничего.

— Врёшь. Ты пьёшь, не разговариваешь, смотришь как на похоронах. Что случилось?

Серго молчал долго. Потом — заговорил, тихо, глухо:

— Брата арестовали.

— Какого брата?

— Папулию. Три дня назад. Ежов… Ежов говорит — связь с троцкистами.

Сергей похолодел. Брат Серго. Вот оно — начинается. В истории это привело к самоубийству Орджоникидзе. Он не выдержал — застрелился восемнадцатого февраля тридцать седьмого.

— Почему я не знал?

— Ежов сказал — ты в курсе. Что ты сам дал санкцию.

Ложь. Чистая ложь. Сергей никакой санкции не давал.

— Я не давал санкции, — сказал он жёстко. — И не знал об аресте. Ежов действовал сам.

Серго посмотрел на него — с надеждой, с недоверием.

— Правда?

— Правда. Завтра — разберусь. Где сейчас твой брат?

— На Лубянке. В камере.

— Его допрашивали?

— Не знаю. Наверное, да.

Сергей стиснул зубы. Если допрашивали — значит, выбивали показания. Может, уже выбили. И тогда — сложнее.

— Слушай меня, Серго. Внимательно слушай. Я разберусь с этим. Лично. Но мне нужно, чтобы ты держался. Не делал глупостей.

— Каких глупостей?

— Любых. Не пил до беспамятства, не ссорился с Ежовым, не… — он замялся. Как сказать человеку, чтобы он не стрелялся? — Не терял надежду. Понял?

Серго смотрел на него долго. Потом кивнул.

— Понял, Коба. Спасибо.

— Не благодари. Просто держись. И верь мне.

Они вернулись в зал. Праздник продолжался — тосты, смех, музыка. Никто не заметил их отсутствия.

Или — заметили, но сделали вид, что нет.

Ближе к полуночи появилась Светлана.

Детский праздник в соседнем зале закончился, и она прибежала к отцу — раскрасневшаяся, счастливая.

— Папа! Папа, там ёлка! И Дед Мороз! И подарки!

Она показала куклу — новую, нарядную.

— Смотри, какая красивая! Мне Дед Мороз подарил!

Сергей улыбнулся — невольно, искренне. Среди всего этого