головой, утирая выступившую слезу. — Дитя, это чепуха. Морвенна Крейс замужем за своей должностью уже тридцать лет. Она уйдет в отставку только в одном-единственном случае — после собственных похорон. Она никого не ищет, она лишь расставляет фигуры. И если она свела вас с Вельтом, значит, ей нужно было, чтобы вы оба оказались именно в этой точке.

— Я не стану арестовывать тебя утром, Вельт, что бы там ни напел мне Конрад, — Торнуэл провожает нас до дверей кабинета, и его голос в ночной тишине звучит устало. — Но имей в виду, что вечно оттягивать неизбежное я не смогу.

— Я понимаю, — отвечает Эдмар бесцветным голосом.

— Если на меня будут давить сверху, мне придется дать ход делу. Иначе это вызовет подозрения, — продолжает глава сыскного Управления. — Я даю тебе сутки. Всего одни сутки форы, Вельт. Распорядись ими с умом.

— Спасибо, — скупо благодарит начальника Эдмар. — Я понимаю, что для Вас это тоже риск.

Мы выходим на крыльцо и садимся в ожидающий нас экипаж.

Город за пределами Золотого квартала кажется вымершим, только редкие фонари освещают пустые улицы. Я приваливаюсь к мягкой спинке сиденья и тяжело вздыхаю, глядя в окно.

— Меня не пустят в общежитие в такой час, — произношу я, чувствуя, как усталость наваливается на плечи с новой силой. — Там строгие правила, а будить вахтера — значит обеспечить себе допрос с пристрастием на следующее утро. А у нас и так времени немного осталось.

Эдмар молчит несколько секунд, глядя в окно на проплывающие мимо фасады домов.

— Переночуй у меня, — наконец говорит он, и в его голосе проскальзывает странная неуверенность. — Если тебя это… не смутит.

Я горько усмехаюсь, вспоминая слова сестры и косые взгляды в Управлении.

— Едва ли что-то сможет испортить мою репутацию сильнее, чем уже есть. После того как я появилась в твоем кабинете в этих дорогих вещах, сплетни и так текут рекой.

Экипаж мягко покачивается на повороте. Внезапная догадка заставляет меня выпрямиться.

— Эдмар, а Морвенна ведь знала, — шепчу я. — Она знала о нас с самого начала. Знала, что мы были вместе в академии, знала про разорванную помолвку. Именно поэтому она устроила меня именно к тебе!

— Думаешь? — оживляется Эдмар.

— Ну это было странно, что она приехала в Долину Туманов, чтобы лично провести собеседование. В тот момент мне это показалось чрезвычайной удачей, но теперь… теперь я думаю совершенно иначе.

— Она не искала помощника, она готовила ловушку для нас двоих, — печально согласился Эдмар.

— Да, если бы даже мы не влезли в это расследование, нас всегда можно было бы обвинить в сговоре на почве старой связи. Любой наш шаг можно обыграть так, что это будет выглядеть как попытка прикрыть друг друга.

Эдмар резко поворачивает голову ко мне, и в его глазах я читаю понимание.

— Она разыграла нас как по нотам. Мы для нее — просто фигуры в ее партии, которыми в нужный момент можно пожертвовать, — он до хруста сжимает кулаки. — Но она не учла одного: мы не собираемся играть по ее правилам.

Я не успеваю спросить, какой у нас план. Но я уверена, что в голове Эдмара уже есть мысли по этому поводу.

Экипаж останавливается возле его дома.

Огни в особняке уже давно погашены, и мы в полной темноте пробираемся по дорожке к боковому входу. Ноги заплетаются от усталости, и в какой-то момент я оступаюсь на скользком камне.

Эдмар реагирует мгновенно, ловит меня за талию, притягивая к себе, но его собственные силы на исходе. Тело подводит его, он теряет равновесие, и мы оба тяжело приваливаемся к холодной каменной стене дома.

Мы стоим в узком простенке, тяжело и часто дыша. Сквозь густую листву сада едва проблескивают далекие уличные фонари, бросая на наши лица дрожащие, неровные тени.

Я чувствую жар его тела даже сквозь плотную ткань плаща и слышу, как бешено бьется его сердце.

Эдмар наклоняется ближе. В этом призрачном свете его взгляд кажется почти невыносимым: в нем столько боли, отчаяния и внезапной, острой жажды.

Его рука осторожно касается моей щеки, пальцы чуть дрожат. Я наслаждаюсь этим прикосновением, готовая отдать все на свете, лишь бы эта сладкая мука не прекращалась.

Эдмар наклоняется ближе. Его дыхание опаляет мои губы, и я подаюсь вперед.

Он целует меня. Сначала осторожно, почти невесомо, словно спрашивая разрешения, а в следующую секунду вся его сдержанность рушится.

Поцелуй становится страстным, отчаянным. Я запускаю пальцы в его волосы, притягивая еще ближе, чувствуя, как внутри все горит от этого запретного, безумного притяжения.

Эдмар отрывается от моих губ всего на мгновение, его дыхание обжигает кожу.

— Я должен успеть почувствовать твои губы, — шепчет он, и его голос ломается от напряжения. — Еще раз. Пока меня не казнили, Валери. Пока у нас есть эти чертовы сутки.

И он снова накрывает мой рот своим, лишая возможности думать, оставляя только это безумное чувство запретного страстного танца на краю пропасти.

*Эдмар Вельт*

Ее губы — единственное, что сейчас имеет значение. Дыхание сводит с ума, стук сердца оглушает.

Она вновь в моих руках, и это мучительно и божественно одновременно.

Пять лет я приучал себя к мысли, что Валери Камрон — это закрытая глава, выжженная земля, шрам, который уже перестал болеть.

Я врал себе так искусно, что почти поверил. Ничто не отболело и не забылось.

Но сейчас, когда она прижимается так доверчиво, а ее пальцы путаются в моих волосах, вся драконья выдержка рассыпается в прах.

Внутри меня ревет дракон, который слишком долго томился в клетке запретов. Дракон, который почуял свою добычу.

Мы вваливаемся в дом, едва не снеся какую-то стойку с очередной фамильной безделушкой.

Я не могу оторваться от Валери ни на секунду. В холле царит густой полумрак, но мне не нужен свет, я чувствую ее кожей. Все чувство обострились.

Я вдыхаю едва уловимый цветочный аромат и окончательно теряю рассудок…

Мы поднимаемся по лестнице, спотыкаясь о ступеньки и не прерывая поцелуя. Мир сузился до точки, в которой соединились наши губы.

Мой плащ летит куда-то на ступени. Следом отправляется ее сумочка. Я чувствую жар ее тела сквозь тонкую ткань платья, и он обжигает меня изнутри. Если я не обуздаю этот огонь, то он спалит нас обоих.

Разум? Его больше нет.

Есть только пульсирующая потребность обладать, защитить, забрать свое. Пять лет жажды, спрессованные в одно мгновение.

Мы оказываемся на верхней площадке. Еще шаг… в темноте локтем нащупываю дверь в мою спальню.

Другая рука обвивает талию Валери,