— Значит, возле убитой нашли что-то из его вещей… — задумчиво констатировал Николай, и Иевлев грозно воззрился на него — все-таки трудно иметь дело с профессиональными юристами, тем более, если они так проницательны. — Хорошо… — Орлов прикрыл глаза и начал монотонным голосом свое перечисление. — Темный костюм-тройка. К тому моменту, когда Ивана удалось добудиться, его вещи уже высохли, и Наташа вычистила и отгладила их… Кстати, прошу иметь в виду, что после своего купания в проруби Чемесов не видел своей одежды — пока был в бане и после, когда она сохла. За это время кто угодно мог…

Иевлев прервал Николая нетерпеливым жестом, и он, смирившись, кивнул:

— Дальше… Белая рубашка. Другая. Не та, что была на Иване с утра.

— Откуда вы это знаете?

— На этой были характерные замятины. Словно ее только что вынули из багажа.

— Вы наблюдательны…

— Несколько лет назад я занимался изучением некоторых аспектов распределения внимания у человека. Экспериментировал сам на себе и с тех пор не могу избавиться от привычки замечать подобные мелочи и на их основании строить логические выводы. Чем только не увлечешься, живя в одиночестве в глуши… — Орлов развел руками, словно извиняясь. — На чем мы остановились? Ах да… Свежая рубашка. Галстук. Булавки в нем не было. Часы в жилетном кармашке — не знаю какие. Он их не вынимал, а цепочка серебряная, не новая.

— Какие-то другие украшения? Запонки?.. — Орлов призадумался, и Иевлев невольно затаил дыхание — они подобрались к тому, что, собственно, и интересовало его в первую очередь.

— Ничего не могу о них сказать. Не видел.

Олег разочарованно отвел глаза.

— Хотя… — задумчиво проворчал Николай. — Что-то его раздражало весь вечер… Что же? Он постоянно одергивал один рукав пиджака, потому что из-под него слишком далеко высовывался манжет рубашки… Если бы мне было позволено строить предположения, я бы сказал, что одной запонки у него просто не было… Вот оно! Это ведь именно то, что вам было надо, господин Иевлев? Не так ли? Хотелось бы только понять, что я только что сделал — погубил или защитил Ивана…

Глава 25

На следующее утро Иевлев получил возможность убедиться в правоте Николая Орлова и всех остальных, кто предупреждал его: в деревне с ним говорить не станут. Все, к кому бы он ни обращался, в момент тупели, не понимали его вопросов и, казалось, вообще едва-едва умели говорить. Олег злился, и это лишь усугубляло положение.

Он вернулся в поместье Орлова — здесь, по крайней мере, с ним общались. Он еще раз придирчиво допросил Глафиру — кухарку Николая Станиславовича, а после и Никифора, которые, даже несмотря на приказание барина, отвечали на его вопросы неохотно. Потом побеседовал с Михаилом Румянцевым и хотел уже вновь приняться за Александру Павловну, но с раздражением выяснил, что она только что уехала куда-то с Никифором. — Я никому не разрешал покидать поместье! — бушевал он, расхаживая из угла в угол по кабинету Орлова, чем необычайно нервировал Мушку.

— Не знал, что мы под домашним арестом, — невозмутимо откликнулся Николай и, отвернувшись, демонстративно зашелестел бумагами.

— Куда она могла отправиться? — уже сбавив тон, спросил Иевлев.

— Да куда ж тут денешься? Может, в деревню. А может, до городка у станции железной дороги — по магазинам пройтись. Или чтобы просто прокатиться. Никифор нашел в Александре Павловне родственную душу. Я-то не люблю лихачества.

— Кататься, значит?

— Я только обрисовал вам все имеющиеся возможности.

Нетерпение снедало Иевлева. Не имея сил сидеть в доме, он оделся и пошел по укатанной до блеска снежной дороге прочь от поместья. Николай из окна своего кабинета проводил его долгим взглядом.

— Вот не деревенский человек, — качая головой, заключил он. — Не умеет жить медленно. Все торопится куда-то, а потому решает поспешно, не замечает, не осмысливает, просто не воспринимает простых, текущих в естественном ритме вещей. Реагирует только на критические ситуации. Видит только их. А потому такой злой, дерганый.

Николай был первым и пока единственным в роду Орловых (по крайней мере, на протяжении пары поколений точно) поклонником жизни на поверхности. Его родители, брат, дедушка с бабушкой, насколько он их помнил, были людьми сугубо островными. Городская цивилизация, развивавшаяся активнее всего именно на этих парящих в небе глыбах, наложила на всех этих людей свою железно-каменную руку. Николай быть таким, как брат, не хотел, а потому предпочел уединиться в фамильном поместье, родовом гнезде Орловых на поверхности.

Он любил это место, холил его и лелеял. Для этого приходилось находить общий язык с магическими существами, жившими в соседних лесах, полях и реках. И сближение такого рода давало свои плоды. Когда между людьми и лешаками, ундинами, марами и прочей нечистью был мир, дела у всех шли на лад. Настолько, что повсеместно убыточное сельское хозяйство на землях Николая Орлова вдруг стало приносить прибыль — урожаи на богатых и хлебосольных благодаря усилиям нежити, которую удалось прикормить и, как говорили деревенские, «уважить», землях были стабильно большими.

Когда умирал отец Василия и Николая Станислав Орлов, он поделил свои немалые деньги отнюдь не поровну — практически все, да плюс титул досталось старшему сыну, и только в ту пору еще вполне средненькое поместье на поверхности — младшему, как тот и просил. Теперь же состояние Николая было ничуть не меньше того, что когда-то получил в наследство его брат. Поместье процветало, а вместе с ним и люди, которые трудились на его землях. В округе говорили, что у Орлова живут самые богатые мужики на всей поверхности. В Подрезки — ближайшую к усадьбе деревню, где, собственно, и напоили Ивана, — даже с центрального острова гости ученые за опытом и чтобы подивиться прилетали. Мужики только улыбки прятали в бороды. А Порфирий Коротков так отвечал столичным высоколобым умникам:

— Земля-матушка накормит всех, только люби ее, понимай всех, кто живет на ней, да не считай зазорным кланяться — все сторицей вернется.

Однако в последнее время, когда все в поместье отладилось и заработало, как правильно сконструированная паровая машина, Николай несколько заскучал. Именно в этот период, разбирая старые бумаги, он наткнулся на свои студенческие дневники и перечел их, с особым теплом и вниманием вспоминая долгие беседы с Димитрием Ивановичем Чемесовым.

Они и послужили первотолчком. Теперь книга — труд, посвященный подробнейшему изучению уголовного права Империи с тщательнейшим анализом статей, предложениями, замечаниями и тонко подмеченными противоречиями и