Что-то там не ладилось с крыльями. И теперь инженеры спорили, пытаясь разобрать написанное и найти ошибку.

— Возможно, наш изобретатель записал не все, а что-то утаил.

— Или вы неправильно поняли его пометки!

Монахиня снова вздрогнула от боли, пронзившей голову.

— Если бы я все понял неверно, мы бы вообще не собрали модель, — резонно заметил пленник, хмурясь и пытаясь рассмотреть что-то на странице.

— Но вы же сами сказали, что она не полетит в таком виде!

Создатель, как можно издавать столько бесполезного шума?!

За прошедшие пять дней она ни разу не слышала, чтобы Джузеппе предложил что-то дельное. Все, что он говорил, сводилось к упрекам или вопросам, что никак не помогало продвинуться дальше. И оставалось только удивляться терпению пленника.

Сестра Моника бесшумно встала и направилась к мужчинам. Те, занятые спором и изучением страницы дневника, даже не заметили ее приближения. Она заглянула через плечо герцога и увидела знакомый почерк, от которого голова заболела сильнее. Будто на лоб положили что-то тяжелое. Перед глазами встал туман, но монахиня с усилием моргнула и увидела причину спора. Слово на имперском, подчеркнутое уверенной рукой, с приписанной рядом пометкой на изрилионском. Три буквы. Действительно сокращение.

— Оптимально, — слово с трудом протиснулось сквозь сжатое спазмом горло.

— Простите? — пленник обернулся, а бывший студент наконец замолчал, и в комнате стало тихо. — Что вы сказали?

— Оптимально. Это сокращение от слова «оптимально».

— Откуда вы знаете? — снова визгливо зазвучал Джузеппе. — Буквы написаны неразборчиво! Это может быть, что угодно!

Боль в висках и лбу стала настолько невыносимой, что Моника ответила так, как вовсе не собиралась:

— Потому что он всегда так сокращал! Это «оптимально»! Ошибки нет.

— Да откуда вы можете знать?! — возмутился мальчишка, вытаращив на нее глаза, но имперец резко оборвал его, ткнув локтем в бок.

Он хотел что-то спросить, но она больше не могла оставаться в комнате. И ринулась к двери, не видя ничего вокруг. Налетела на стул, ударилась бедром, кажется, опрокинула, потому что раздался грохот. Выскочила в коридор и побежала к лестнице, подобрав подол. Перед глазами все плыло. А в ушах снова звучал голос матери:

— Бьянка, будь послушной! Обещай мне, что будешь послушной! Не задавай вопросов, не спорь, ничего не требуй! Просто будь послушной!

— Я буду послушной! Обещаю! Я буду послушной!

Рыдание сорвалось с губ, и она зажала рот ладонью, едва не упала, запнувшись о подол, кое-как пролетела последние ступеньки и свернула к часовне. Сейчас там никого не должно быть. Никого. Ее никто не тронет.

Глаза жгло, плечи дрожали. А стоило забежать в единственное место, где можно обрести покой, и ноги подогнулись. Моника упала на колени, уперевшись руками в пол и задыхаясь от боли и слез. Сколько лет она не плакала? С тех пор — ни разу. Потому что одаренным милосердием ордена не положено сожалеть о прошлой жизни. А она обещала быть послушной. И была…

Двадцать лет. Восемнадцать. Восемнадцать лет, шесть месяцев и десять дней. Она исполнила обещание. Никогда не задавала вопросы. Не спорила. Не требовала. Даже в тот день…

— Бьянка, сегодня Марко ди Компаньо казнили на площади в Романе, — мать-настоятельница обладала строгим голосом, узким лицом, жестким взглядом и всегда говорила прямо. — Вместе с ним его сыновей. Ты должна написать письмо сестре. Я продиктую.

Лист бумаги и ручка с чернилами на столе. Ровные строчки. Слез нет.

«Дорогая сестра, сегодня я узнала о приведенном в исполнение приговоре нашего отца…»

Франческа вышла замуж за полгода до того дня. Она была беременна и обещала забрать ее, как только родит мужу наследника.

«Милая, мой срок подходит, скоро мы будем вместе. Я уговорю Франко. Он уже почти согласен. Дети не отвечают за грехи родителей, а ты — всего лишь ребенок. Все будет хорошо, только подожди еще немного…»

Мать-настоятельница позволяла читать письма в своем присутствии, а потом сжигала их. Она знала содержание, но ничего не говорила. И когда пришло то письмо, тоже промолчала.

«С прискорбием сообщаю о трагической кончине моей дорогой супруги…»

Франко написал, что сестра умерла от осложнений, вызванных сложными родами. Так сказали всем. И она поверила, потому что не задавала вопросов. А монастырь стал единственным возможным домом. Через шесть лет она приняла постриг и стала сестрой Моникой. Казалось, все осталось в прошлом.

Монахиня подняла взгляд от пола и села на пятки, чтобы увидеть Рассветную звезду. Лицо стало мокрым от слез. Она обняла себя за плечи, сжала до боли, вспоминая хватку матушки в тот вечер. Ее лицо терялось в тенях. Почти стерлось из памяти. Как лица братьев, сестры и отца. Но голос остался. И то ощущение безумного ужаса, нахлынувшего внезапно.

— Собирайся! Немедленно! Ты уезжаешь! — резкие, отрывистые приказы, срывающийся голос. Все это так не походило на матушку, как и неожиданное появление в комнате поздним вечером, что Бьянка испугалась и замерла, не зная, что делать. И дождалась очередного окрика: — Быстрее! Ну же! Одежду для верховой езды!

На сборы не ушло много времени, потом был бег в сад почему-то через ход для слуг. Ночь. Темнота, казавшаяся непроглядной.

— Ты отправишься в монастырь Святой Беатрисы. Их настоятельница моя старая подруга. Она приютит тебя. Но…

Дальше была боль в плечах и то самое обещание, которое она дала, не понимая, что видит матушку в последний раз. А потом дорога. Четверка охранников. Любимая лошадь. Резкие крики в ночи. Оглушительный грохот позади. Отставшие люди. Топот копыт по земле. Запах конского пота.

— Не оборачивайтесь, синьорина! Чтобы не случилось, не оборачивайтесь!

Она не обернулась. Даже когда осталась одна на темной дороге. За спиной остались дом, крики людей, звон стали и ржание лошадей…

Монастырь был близко. Они ездили туда с матушкой и Франческой несколько раз, и Бьянке там не нравилось. Но она обещала.

Лошадь влетела в раскрытые ворота, и ее сразу же окружили монахини. Стащили с седла. Раздался властный, сильный голос, отдающий приказы:

— Ворота закрыть! Девочку уведите! Животное в конюшни и расседлать!

— Матушка, на дороге всадники!

— Закрыть ворота! Я поговорю с ними со стены.

Мать-настоятельница не выдала ее. Ни в ту ночь, ни потом. И долгие годы казалось, что она сохранила тайну. Что о Бьянке ди Компаньо все забыли. Но кардинал знал… И не только он, раз ее отправили в Цитадель.

Монахиня вытерла лицо рукавом. Боль в голове притупилась. Ком в горле вышел вместе с рыданиями. Тело казалось слабым и легким, будто ничего не весило. Внутри поселилась странная пустота. Как же она могла поверить, что