тень в зимней шапке с торчащим матерчатым ухом, то исчезая, то вновь появляясь, кружит по холодной стене.

—    Ну хватит наконец! — сердится Долли Максимовна.

Светлана швыряет тряпку куда-то в угол, садится на

скамейку у стола рядрм с Долли Максимовной, откидывает голову, зажмуривает глаза и произносит на выдохе с блаженной улыбкой:

—    Все, Долли Максимовна! На сегодня все!..

Помаргивает коптилка, тянется к потолку тонкая струйка дыма от самокрутки, мерно поскрипывает маятник часов.

—    Какое нынче было число? — спрашивает неожиданно Долли Максимовна.

—    Двадцать шестое.

Долли Максимовна кладет руку Светлане на плечо.

—    Вот и Новый год скоро! Новый! Новый! Новый год! — произносит она нараспев. — Прошлый год мы встречали с мужем в Парголове, у друзей. Подбросили сына соседке, а сами уехали в Парголово. Очень весело было, очень!

—    А я никогда не встречала Новый год! — тихо, не двигаясь, говорит Светлана.

—    Ну, не может быть!

Светлана, оттопырив губы, качает головой.

—    Правда-правда. В компании никогда. Только дома — с мамой, с бабушкой. Мама у меня больная, бабушка совсем старенькая, не бросать же их... А папа под Новый год всегда за кого-нибудь дежурил в больнице... Так вот и получалось!..

Светлана печально усмехается.

—    Ужасно я подружкам своим завидовала, просто ужасно! Забежишь к ним на минуточку, а у них только и разговоров: кто куда приглашен, да кто с кем, да какое платье новое сшили, да на какой день в парикмахерской очередь заняли... Смешная была жизнь до войны!

—    Всякая была жизнь! — медленно говорит Долли Максимовна и, негромко всхлипнув, сердито трет кулаком глаза.

Бьют часы — два часа ночи.

Воет и злится за окнами на улице неугомонная декабрьская метель.

С отвратительным ревом пикирует на мост желтобрюхий, с черными крестами на крыльях немецкий бомбардировщик. Трассирующая пулеметная очередь прошивает дорогу — взлетают к небу сизые фонтанчики снега.

Глухие бомбовые разрывы.

—    Мимо! — кричит тонкий срывающийся голос. — Мимо!

Бомбы действительно, не задев моста, падают в реку, и черная вода с грохотом и шипением стремительно заливает взорванный лед.

—    Улетел! — радостно восклицает Светлана, вскакивает и снова валится обратно в снег — это кто-то лежавший рядом с силой дернул ее за ногу.

—    Спятила! Ложись!

—    Так ведь улетел же! — говорит Светлана, прислушиваясь к затихающему гудению самолета.

—    Не улетел, бестолочь, а разворачивается.

Сивоусый пожилой солдат, чуть приподнявшись на локте,

заглядывает Светлане в лицо.

—    Э-эх, деревня! В первый раз бомбят, что ли?

Все отчетливее, все ближе гул самолета. По льду реки, по снежной равнине, залитой ярким солнцем, проплывает зловещая распластанная тень. Гул мотора нарастает, переходит в оглушительный рев.

—    Звук у него, у подлеца, отвратительный! — морщится сивоусый и грозит Светлане кулаком. — Прижмись! Прижмись, дуреха, маскируйся на местности.

—    Что вы ругаетесь? — обиженно ворчит Светлана.

И опять на мост, на дорогу, на скопление машин, застрявших у выезда на мост, обрушиваются глухие бомбовые удары, щелкают пулеметные очереди, грохочет взорванный лед, мерзко шипит вода.

И опять тонкий срывающийся голос кричит:

—    Мимо!

Затихает в отдалении гул самолета.

Светлана скашивает глаза на сивоусого.

—    А теперь улетел?

Сивоусый, отряхивая снег, садится.

—    Сейчас прилетит, не прыгай! Последний заход делает. Я уж ихнюю повадочку как «Отче наш» изучил.

—    А вы кто?!

Сивоусый яростно растирает рукавицей побелевшее лицо, хитро подмигивает Светлане.

—    Самый главный военный человек! Рядовой, чуешь?!

—    Пехота?

—    «Пе-ехота»! — передразнивает сивоусый и приосанивается. — Сапер!

—    Ой, правда?

Светлана по краю кювета переползает поближе к сивоусому.

—    Вы тоже сапер?

—    Что значит — тоже? А еще кто?

—    Один... один мой знакомый... Корнеев Игорь! Он... Я, правда, точно не знаю, но думаю, что он сапер.

—    Пишет?

—    Нет, не пишет.

—    Ну, ничего, напишет! — с глубокой убежденностью говорит сивоусый. — Ты не тревожься! Мы когда отступаем, так у нас, у саперов, жизнь — лучше не надо! Вполне хорошая жизнь! Ставь себе минку да чини переправы — только и делов! А вот когда мы наступать будем, тогда, конечно, держись! Как звать-то твоего, говоришь?

—    Корнеев Игорь.

—    Корнеев?! — с непередаваемой интонацией, так, словно он услышал имя родного брата, произносит сивоусый. — Рыжий?

—    Нет, он брюнет.

—    Ну, правильно — чернявый... Молодой?

—    Молодой.

—    Игорем звать, верно?

—    Да.

—    Ну, знаю я его, знаю! — смеется сивоусый и машет рукой. — Слыхал. Толковый парень.

Светлана, недоверчиво округлив глаза, смотрит в упор на сивоусого.

—    Знаете? Правда, знаете? А где он?

На дороге неподалеку тонкий голос протяжно кричит:

—    Воздух!

—    Где он, скажите! Пожалуйста!..

Сивоусый тычет Светлану в плечо.

—    Хоронись!..

Светлана сползает в кювет.

Рев пикирующего бомбардировщика. Пулеметные очереди. Глухие бомбовые удары. Вспыхивает подожженный грузовик, и жаркое невысокое пламя в одно мгновение перекидывается на другие стоявшие рядом машины. С ноющим звоном оседают задетые разрывом фугаски стропила моста. Рев самолета становится тише.

—    Отбой.

И сразу же по всему снежному полю из дорожных кюветов и неглубоких овражков поднимаются сотни людей и бегут, чертыхаясь и отряхиваясь, к мосту, к горящим машинам.

Светлана садится, оглядывается на сивоусого.

—    Где он, скажите!.. Ну скажите же!

Но сивоусый солдат молчит.

Он неподвижно лежит на спине, раскинув руки, и в синих, уже остекленевших глазах отражается синее прозрачное небо.

Светлана возвращается домой. Она медленно поднимается на второй этаж, толкает входную дверь, и вдруг, едва не вскрикнув, замирает, потрясенная, на пороге.

В коридоре тихо, темно; все сотрудники редакции еще

на работе. Двери в жилые комнаты притворены, и только одна дверь, именно та, что всегда все эти дни была на запоре, именно эта дверь сейчас приоткрыта, и из нее на пол коридора падает неяркая косая полоска света.

Вскинув руки, почти в беспамятстве, Светлана бежит к этой двери.

—    Игорь?!..

В маленькой комнате тишина.

Тикают часы. Горит настольная лампа, освещая заставленную книгами книжную полку, большой портрет Чехова над столом, лыжи и альпинистское снаряжение в углу, кровать и на кровати, под шинелью, фигуру безмятежно спящего человека.

—    Игорь! — шепотом повторяет Светлана, прислоняется к притолоке двери, смотрит не отрываясь на спящего. — Господи, когда ж ты вернулся, Игорь?!..

Тишина. Спящий, почмокав губами, глубже зарывается головой в подушку.

Светлана — она ведь еще ни разу не была в этой комнате — с интересом и волнением осматривается. На письменном столе, прислоненная к куску йороды, стоит чья-то фотография. Светлана осторожно, на носках, чтобы не потревожить спящего, подходит к столу, берет фотографию, разглядывает ее,