— это снова голос Долли Максимовны. — Вы не пропустили меня?

Зубарев вертит в пальцах маленький смятый треугольничек фронтового письма. На конверте размашистым, почему-то знакомым почерком написано: «Слободская улица.

Дом номер тринадцать, комната номер шесть, Готлибам».

И чуть пониже — обратный адрес: «Полевая почта ПШ 0347, Корнеев Игорь...»

— Братцы, братцы, это колоссально! — врывается в общий гул захлебывающийся от смеха голос Лапина. — Очередное послание от неизвестного защитника родины. Просит напечатать новый стих... Сейчас получите огромное художественное наслаждение...

На лице солдатика — почтальона Гаркуши — появляется странное, жалкое, виновато-испуганное выражение. Он снова искоса бросает взгляд на Светлану, ежится и с какой-то растерянной суетливостью принимается запихивать в печку обгоревший березовый чурбачок.

Лапин с глубоким чувством, подвывая, как старый провинциальный трагик, читает:

Ужасная мина мне стукнет в колено,

И кровью горячей уж я изойду,

Но знайте же, фрицы, что, хоть и

калека,

Я все-таки в ваши Берлины приду!

С своим автоматом до рейхстага

дойду я.

И Гитлеру пулю всажу я в живот За нашу страну, за Сосновку родную, Где мама моя дорогая живет!..

Хохот.

И почтальон Гаркуша тоже смеется вместе со всеми дребезжащим тоненьким смехом и все поглядывает на Светлану, точно приглашая ее принять участие в общем веселье.

Но Светлана по-прежнему молчит, хмурится, смотрит не отрываясь на пляшущие языки пламени.

Внезапно над самой ее головой раздается голос Зубарева:

—    Так вы утверждаете, что ваша фамилия не Готлиб?

—    Нет! — резко, не оборачиваясь, отвечает Светлана.

—    А может быть, все-таки Готлиб?

—    Нет.

—    А где Готлиб?

—    Не знаю. Уехали.

—    Понятно!

Зубарев швыряет на стол смятый треугольник фронтового письма, берет красный карандаш и крупно надписывает на конверте:

«Адресат выбыл».

Потом, секунду помедлив, он снова принимается разбирать почту.

—    Журавлев!

—    Здесь!

—    Получайте... И пишите ответы, товарищи, не задерживайте!

—    Ивашова... Здесь есть Ивашова?

Это спрашивает не Зубарев и не Лапин. И Светлана впервые оборачивается, встает, вопросительно озирается. Зубарев наблюдает за ней с насмешливым любопытством.

—    Товарищ Ивашова?!

На авансцене, раздвинув обеими руками бархатный занавес, точно конферансье, объявляющий очередной номер, стоит полковник Петерсон и смотрит вниз, в зал, на Светлану.

—    Это вы?

—    Да.

Петерсон делает рукой приглашающий жест.

—    Прошу. Вас к телефону. Срочно. Из облисполкома.

Светлана стоит у стола полковника Петерсона, прижимает к уху телефонную трубку.

На другом конце провода, растрепанный, похудевший, с перевязанным горлом, кашляет и хрипит Лаврентьев.

—    Значит, говоришь, порядок? Ладно, допустим. Теперь слушай, Ивашова... Ты меня слышишь?

—    Слышу.

—    Ты меня слушай... Такое дело — завтра утречком, часов с восьми, подежурь, дорогуша, на шоссе, возле моста... Приедет машина... Но там такой, понимаешь, шофер — лопух... Сто раз я ему адрес втолковывал — ни черта он, по-моему, не понял. Так уж ты его встреть — полуторка номер сорок два шестьдесят два, у шофера к тебе от меня записка... Усвоила?

—    Усвоила!

—    Ну, привет, дорогуша! Бывай здорова!

Светлана опускает телефонную трубку.

Петерсон грустно улыбается.

—    Такая тут сейчас в городе неразбериха: и гражданские власти, и военные... и у всех дела, и все командуют... Вас зовут Светлана Андреевна?

—    Да.

Петерсон пододвигает Светлане табурет.

—    Садитесь, Светлана Андреевна.

Светлана, настороженно взглянув на полковника, садится, устало кладет руки на колени.

—    Видите ли,— помолчав, мягко говорит Петерсон,— я хотел бы задать вам один нескромный вопрос: что вы едите?

Светлана, растерявшись, смущенно пожимает плечами.

—    Как — что ем? Ну, что все...

—    Нет, это неправда! Все получают военное довольствие. Паек. А вы стираете, топите печи, убираете, носите воду, дрова — я вижу, вижу — и не получаете ничего... Карточки у вас есть?

—    Карточек нет, но...

Петерсон усмехается, кивает Светлане головой.

—    Ладно, ступайте! И попросите ко мне капитана Зубарева!

Светлана, не двигаясь, поднимает глаза на Петерсона, тихо говорит:

—    Не надо, товарищ полковник}

Молчание.

Внизу, в зале, все продолжается перекличка:

—    Жучков!

—    Здесь.

—    Держите.

—    А мне? Нет, вы, наверное, пропустили меня...

—    Ну, ладно, Светлана Андреевна, ступайте! — сухо и строго говорит Петерсон.

Ночь.

Гуляет за окнами ночная метель — сечет по дребезжащим стеклам колючим снегом, громыхает жестью на крыше.

На кухне тускло помаргивает коптилка.

Светлана, склонившись над деревянным корытом, прополаскивает белье. Часть белья, уже постиранная, сохнет на длинной веревке, протянутой через всю комнату.

На колченогом кухонном столе на газетной бумаге лежат полбуханки черного хлеба, банка консервов, несколько кусков сахара, и Светлана, выполаскивая и выкручивая белье, нет-нет да и поглядит с довольной улыбкой на все это неслыханное богатство.

В коридоре раздаются осторожные шаги, дверь приотворяется, и входит. Долли Максимовна с вечной самокруткой в зубах.

—    Доброй ночи! Можно? Не помешаю?

—    Не спится, Долли Максимовна?

—    Не спится, голубчик!

Долли Максимовна, сгорбившись, садится на лавку у кухонного стола, прислушивается к вою ветра за окном, тихо говорит:

—    Метель. Настоящая рождественская метель! — Она

смотрит исподлобья на Светлану, неожиданно спрашивает: — Вы верите в бога, Светлана?

Светлана, продолжая возиться с бельем, молча отрицательно качает головой.

—    А я хотела бы верить. Иногда. Сегодня ночью, например! Посудите сами, ну кому, кроме бога, могу я молиться о том, чтобы мой муж и сын там, в Ленинграде, в блокаде и голоде, остались живы?! Не молиться же Верховному командованию или ЦК! У них хватает забот!

—    А у бога? — спрашивает Светлана.

—    А у бога других забот нет! — твердо говорит Долли Максимовна.

Гудит ветер.

Светлана, отжав белье, принимается развешивать его на веревке.

Долли Максимовна, обжигая пальцы, докуривает самокрутку, гасит ее и тут же немедленно начинает сворачивать новую.

—    Скажите, Долли Максимовна, — раздается из-за белья негромкий голос Светланы. — Я все хотела вас спросить... Вот если человек в мирное время был геологом, то кем он должен быть в армии, как вы думаете?

Долли Максимовна пожимает плечами.

—    Трудно сказать, скорее всего, пожалуй, сапером.

Вьюга на улице взвывает как-то по-особенному протяжно и дико.

—    Ой-ой-ой! — ежится Долли Максимовна. — Вы рассказывали, Светик, помните, что этот дом местные жители называют «Дом на семи ветрах»! — Она снова закуривает. — Вот уж воистину — на семи ветрах!

Светлана, вынырнув из-под белья, снимает с табуреток пустое корыто, ставит его на пол, берет тряпку.

—    Хватит, Светик, хватит! — говорит Долли Максимовна. — На вас лица нет!

Светлана, опустившись на колени, тщательно вытирает пол, что-то бормочет, поднимается, ополаскивает руки, сливает воду из корыта в раковину, и огромная таинственная Светланина