Шрифт:
Интервал:
Закладка:
— Просто спросил, — поморщился я, и доберманы недовольно фыркнули, давая понять, что не фиг болтать о всякой ерунде, а надо рисовать собаченек. Вообще-то, в этом смысле с ними и не поспоришь.
Но сначала я всё-таки попытался изобразить призрак князя Льва Голицына, он произвёл на меня впечатление. Могучий, уверенный в себе, глыба, а не человек. И ещё корову Ио, но так, чтоб и тёлка, и девушка на одном листе. А уже потом лопоухого доктора, хотя, как мне кажется, он вышел слишком уж героическим. Доберманов рисовал последними, хотя они вмиг поняли, что от них требуется, и позировали очень старательно, как опытные натурщики в академии художеств.
А потом я как-то незаметно уснул, прямо сидя за столом, положив голову на руки. Оба пса грели меня с боков, удобно устроившись мордами на моих коленях. И надо признать, что в ту ночь я окунулся в самые прекрасные сны…
— Ты видел, видел⁈ Она сделала это!
— Дорогая, я сплю…
— Сейчас никто не спит!
— Похоже, увы, да…
— Она украла струну Орфея!
— Вот прям Она, та самая, которая произносится с большой буквы и спит под пирамидами на дне севастопольских бухт?
— Дурак! Об этом нельзя говорить вслух…
— Значит, я угадал?
— Нет, конечно! Золотую струну украла мерзавка Геката. Теперь «Херсонесу» нечего противопоставить нам, а мы остаёмся в этом городе, в своём убежище, где можем жить сколько угодно, не ограничивать себя ни в чём и больше не обязаны скитаться по всему полуострову.
— Геката?
— Да, именно она.
— Геката. Теперь без вопросительного знака.
— Милый, у тебя проблема с ушами или с логикой? Я уже сто раз сказала: да, это та самая Геката, она украла золотую струну Орфея, которая, кроме всего прочего, ещё и опасное оружие против таких, как мы, чего ещё тебе непонятно?
— Мне непонятен твой энтузиазм. Владычица Ночи всегда была себе на уме, а тут ты почему-то уверена, что она заняла нашу сторону. Что, если теперь нам нужно опасаться её угроз и она окажется куда более безжалостным противником, чем скучные сотрудники музея?
— Ты накручиваешь себя и меня.
— Ну, логика — это прежде всего мужская добродетель.
— Вот только не начинай.
— Что именно?
— Впадать в сексизм.
— И не думал даже. Просто иногда ты так доверчива. Если что-то сделал мужчина, то надо подумать, хорошо ли это для нас. Если что-то сделала женщина, то сомневаться в благости её поступков — уже преступление?
— Ты лжёшь, как лгут все мужчины!
— А вот это уже сексизм с твоей стороны.
— Даже так? Не подходи ко мне больше!
— Понял.
— Вообще не подходи!
— Ясно, ясно.
— И близко даже!
— Разумеется.
— Я сама подойду…
…Утром я проснулся на полу от холода. Но не когда бывает, что ты замёрз, а если бы кто-то грел тебя всю ночь, а потом раз — и резко перестал. Как я понимаю, просто ушли доберманы. Денисыч вовсю пользовался моей кроватью, то есть беззастенчиво дрых на ней под моим же пледом. Поскольку было ещё довольно рано, я совершил опрометчивый поступок, решив, что успею попасть в душ раньше нашей прекрасной специалистки по росписи греческой посуды. И, схватив полотенце, сунулся за дверь.
По коридору шли две обнажённые девушки, Светлана и Мила. Они обернулись ко мне с недоумёнными взглядами, пришлось быстренько извиниться и дать задний ход. Что же такое происходит? Вот только вчера они остались «поговорить», а сегодня вместе направляются в душевую? Значит ли это…
— Ну, по крайней мере, хоть как-то объясняет их взаимную ревность, странные перепады настроения и то, что дальше поцелуев ни с одной из них меня ничего не ждёт. А уж теперь и подавно гарантированно не будет.
— Ты про чё, зёма? — сонно откликнулся Денисыч, высунув нос из-под пледа.
— Там Гребнева и сестра шефа идут себе такие, безо всего…
— А, ты про душевую? Да-а, плюнь, они не лесбиянки.
— Ну, вообще-то, так если подумать, то чисто визуально…
— Чес-слово, Светка уж точно, а Милка до сих пор девственница. И её оно не парит.
Тогда получается, что и меня парить не должно. Мы ещё поболтали с полчаса, обсудив вчерашнюю тему, когда постучавший в двери Сосо напомнил про завтрак. Пять минут на общие сборы, туалет, умывание, чистку зубов — и мы уже бодрым строевым шагом маршировали в залитый утренним солнцем сад. Где, сидя на скамье, нас ожидал жутко смущённый великан Земнов с красными от стыда щеками.
— Не умеешь пить — не пей! — маленький тощий полиглот с кудрявой бородёнкой без малейшего пиетета отвесил другу звонкий подзатыльник, на чём здорово отшиб себе руку. — Больно-то как… где у меня успокоительное? Бульк-бульк-бульк… ик!
Герман на секунду вздрогнул, но не уклонился от удара, не попытался дать сдачи или хотя бы потребовать объяснений. Походу он и так прекрасно знал, чего вчера натворил. Буквально в ту же минуту в сад вошла Гребнева в коротком белом платье со скошенным подолом и молча влепила ему уже вторую оплеуху. Как я понимаю, очередь была за мной, но у меня не было ни малейшего желания присоединяться к общей экзекуции.
— Ты столь презираешь меня, что не хочешь даже ударить? — Герман окончательно повесил голову. — Мой поступок непростителен…
— Глупости, — я подал ему руку. — Еrrаrе humanum est![12]
Наш знаток древних скульптур, из чего бы они ни были сделаны, удивлённо привстал.
— Друг мой, ты великодушен, как ни один бог на свете…
— Так, давай-ка без религиозной пропаганды. Мы все здесь в курсе, что произошло. И вроде бы даже есть подозреваемые, но неужели ты сам ничего не помнишь? Кто мог проникнуть в твою комнату?
— Только лунный свет…
Я разочарованно вздохнул, а вот Гребнева с Денисычем, наоборот, напряглись, делая охотничью стойку. Ребята, это вы серьёзно? Ну, не знаю, прям вот сейчас я никому из них не верил ни на грош. Однако, похоже, для остальных сотрудников нашего ЧВК проникновение в помещение лунного луча могло казаться крайне подозрительным. Мне же хотелось каких-нибудь чуть более материальных доказательств, что ли…
— Ты никому не рассказывал о золотой нити? Кто ещё
