— Продолжайте.

— Господин комендант оставил мне средство. Пилюлю, которую принимают, чтобы ночь осталась без последствий. — Мой голос дрогнул, но я не посмотрела на де Варга. — Я должна была принять её сразу. Но я боялась. Руки у меня тряслись так сильно, что я её выронила. Пилюля укатилась и провалилась в щель между половицами. Достать её я не смогла, а признаться было страшно. Что случилось бы, если бы господин комендант выставил меня за дверь?

— Почему вы никому не сказали?

— Кому, высокий суд? — Я позволила себе поднять глаза. — Свекрови, которая отдала меня дракону за чешую? Жениху, который неделю не смотрел мне в лицо? Я понадеялась, что обойдётся. Через месяц после свадьбы я поняла, что не обошлось. А дальше считайте сами.

— Ваш муж знал? — спросил второй судья, молодой, с внимательным сухим лицом.

— О ночи знал весь дом, высокий суд. Это делалось с ведома семьи, я уже сказала. О ребёнке… — Я помолчала. — Я боялась говорить. Такой позор…

— И вы год молчали.

— А что изменили бы мои слова? — Я устало пожала плечами. — Рожать было мне. Растить было мне. Я молчала бы и дальше, высокий суд, если бы здесь только что не просили сохранить жизнь отцу моего ребёнка. У моего ребёнка другой отец. Суд должен взвешивать правду, я её сказала.

Комендант сидел над своими бумагами, и перо в его руке стояло неподвижно, уже давно, я видела это боковым зрением и запрещала себе поворачивать голову.

И один раз, единственный, я всё-таки посмотрела в его сторону. Не удержалась. Комендант не писал. Он сидел, положив обе ладони на стол, по обе стороны от бумаг, и смотрел прямо перед собой, в стену над головами судей, и по его лицу нельзя было прочесть ничего, совсем.

А потом заорал Дэмиан.

Он рванулся на барьер так, что двое конвойных повисли у него на плечах, и лицо у него было не бледное уже, а серое, в пятнах, с белыми губами.

— Тварь! — Голос сорвался на визг, чужой, страшный. — Шлюха! Ты… я тебя в дом привёл, я тебе имя дал! Ты под дракона легла и год мне чужого ублюдка… Тварь расчётливая!

Молоток грохотал. Конвойные гнули Дэмиана вниз, он не гнулся, и зал гудел, вставал, вытягивал шеи. Я стояла и ждала, пока станет тише. Мне было не страшно и не стыдно. Мне было почти все равно.

— Вы закончили, лорд Эшфорд? — спросила я, когда его дожали до скамьи.

Он дышал ртом и смотрел на меня с такой ненавистью, что её можно было резать ломтями.

— Тогда я отвечу. — Я улыбнулась ему. Я знала, что улыбка выйдет нехорошая, и не стала её поправлять. — Я не смогла бы родить вам, лорд Эшфорд, даже если бы вы этого пожелали. В нашу первую брачную ночь вы напились до бесчувствия и уснули в сапоге. А остальные ваши ночи, все до одной, вы проводили не у жены. Вы проводили их в объятиях Селестины Арджент.

Вот теперь зал взорвался по-настоящему.

Задние скамьи вставали на ноги. Кто-то свистнул. Дамы ахали, прикрывались веерами, и над всем этим носился голос баронессы Клов, которая уже никого не стеснялась.

— Ложь! — Дэмиан снова был на ногах. — Это ложь, я никогда… Высокий суд, она лжёт, как лгала всё это время!

— Кольцо, — сказала я.

— Что?..

— Кольцо на вашем левом мизинце, лорд Эшфорд. Тонкое золото, тёмный камень, гравировка по ободу. Вы сказали мне, что выиграли его у Реннера. — Я повернулась к судьям. — Это кольцо ему подарила Селестина Арджент. Она заказывала его у городского ювелира, сама выбирала камень и сама составляла надпись. Спросите ювелира, высокий суд. Спросите, что там выгравировано.

— Правда! — Баронесса Клов вскочила, необъятная, багровая, счастливая. — Истинная правда, у ювелира заказывала, час просидела! Весь город знает! Я сама…

Дальше её голос утонул. Зал шумел так, что молоток было не слышно вовсе. Председатель поднялся на ноги, и рядом поднялись оба его товарища. В итоге заседание прервали на час.

На перерыв меня увели в комнату для свидетелей, маленькую, с одним окном и двумя стульями. Там меня наконец затрясло. Я сидела, вцепившись в собственные локти, и тряслась, молча, старательно, выпуская из себя всё, что нельзя было показать залу.

Дверь открылась, вошёл Холт со стаканом воды. Поставил на подоконник рядом со мной, посмотрел, как я держусь за локти.

— Полчаса у вас есть, — сказал он. — Здесь никого не будет.

И вышел. Я выпила воду, стуча зубами о стекло, и за полчаса собрала себя обратно, по частям, в том порядке, в каком они разваливались.

Через час всё пошло быстрее.

Люциану Ардженту и Дэмиану Эшфорду огласили приговор стоя в полной тишине. За недозволенный оборот боевых артефактов, за подготовку подлога против имперского наместника, по совокупности. Смертная казнь. Обоим. Бинейле крепость, пожизненно. Даты исполнения будут назначены отдельно.

Зал принял приговор выдохом, одним на всех. Баронесса Клов плакала, теперь уже тихо, в платок, без всякого счастья. Смертная казнь убивает одинаково, про кого её ни читай, и весь зал час назад слышал, как этот человек просил оставить его в живых ради сына.

Дэмиан приговор выслушал молча. Он смотрел не на судей. Он смотрел на меня, через весь зал, не отрываясь, и губы у него шевелились, тихо, на одном и том же слове. Я не стала его разбирать. Я уже слышала это слово сегодня.

А из первого ряда на меня смотрела Корнелия.

Она сидела очень прямо, руки на коленях, горло без жемчуга. Лицо у неё было спокойное, и только глаза жили отдельно от лица. В глазах стояла ненависть. Устоявшаяся, как тёмная вода в колодце. Она не отвела их, когда я посмотрела в ответ. Она хотела, чтобы я видела.

Я видела, миледи. Я всё видела и всё запомнила. И вы запомните.

Селестины в зале не было. Ни в этот день, ни в предыдущие. Говорили, что она не выходит из городского дома, и я представляла, как к её окнам сегодня же полетит новость, брошенная мной с свидетельского места. Жалости не было. Была усталая справедливость, тяжёлая на руку. Она знала, чьи ночи берёт, весь этот год знала. Теперь весь город знал, чьи ночи брала она.

На крыльце суда меня обнял тёплый