колибри на плече, который я засунула между страниц, чтобы не потерять и никогда не забывать.

Кабинет доктора Гарнье

Пятница, 17 часов

— Мадам Буажоли, проходите.

Дело продвигается, но недостаточно быстро. У нее нет возможности приходить дважды в неделю. Ее партнер по-прежнему не знает о наших встречах, и это к лучшему. Однако за неделю, что проходит от одной нашей беседы до другой, она успевает вернуться к своим иллюзиям. Стоит ему пять минут побыть милым, сводить ее в ресторан или оставить записку с извинениями на подушке — и вот она снова уверена, что в их случае все это не насилие, а сущий пустяк.

Я перерыл интернет, книги, которые советовала мне Дебора, статистические данные, газеты в библиотеке и не нашел ни единого свидетельства, ни единого случая, когда бы муж-агрессор вдруг перестал бить жену. Согласно статистике, такого, похоже, не бывает. У домашнего насилия дорога одна — к самому худшему. Однажды ступив на этот скользкий путь, скатиться по нему вниз легко, но практически невозможно подняться обратно. Пока мне не удалось убедить ее принять эту реальность.

В своем блокноте я записываю даты физического или психологического насилия над ней, каждую их деталь и полученные травмы. Возможно, однажды это ей пригодится. Когда я давлю на нее, говорю, что надо подать заявление в полицию или сфотографировать синяки, она пропускает сеанс, а порой и два. В такие недели я лихорадочно просматриваю газеты. Если убивают какую-то женщину, а во Франции это происходит каждые два-три дня, я читаю все новости на эту тему, боясь увидеть ее имя или какой бы то ни было намек на то, что жертвой стала она.

Я улыбаюсь ей. Она всегда садится в одно и то же кресло — у окна.

— Мадам Буажоли, вы помните тот раз, когда ваш партнер впервые проявил агрессию по отношению вам?

Ей потребовалось несколько секунд, чтобы начать отвечать:

— Первый раз помню, да… А вот последующие не особо. Странно. Иногда мне кажется, что мой мозг стирает случившееся. Не знаю, то ли я придумываю какие-то события, то ли они действительно происходили, а если происходили, то не соображу, в каком порядке…

Я ей объясняю, что спутанность сознания характерна для посттравматического синдрома, мозг отказывается принять ситуацию, которую ему слишком тяжело обрабатывать, он ее частично стирает и даже переписывает таким образом, чтобы воспоминания о ней можно было вынести.

Она мотает головой.

— Говорить о наличии у меня психологической травмы мне кажется перебором…

— Вам приходится жить в невероятно тяжелых условиях. Другие и от гораздо меньшего получают психологические травмы.

Молчит. Какое-то время она выглядит абсолютно отстраненной, будто выключенной из реальности, чтобы с этой са́мой реальностью справиться.

— Расскажите, как все произошло в первый раз.

Ответить она решается не сразу. Когда же начинает говорить, я чувствую, как тщательно она подбирает слова, наверняка желая, пусть и неосознанно, смягчить ужасное воспоминание.

— Первый раз, в отличие от других… забыть невозможно… Знаете, такие моменты запечатлеваются в голове в мельчайших деталях. Никогда я не думала, что стану женщиной, стерпевшей от мужчины пощечину.

Я смотрю на нее молча. Действительно ли существует определенный тип женщин, которые готовы терпеть от мужчины побои? Почему вообще может возникнуть такой вопрос?

— Продолжайте.

— Ну… Я… Тогда мы только переехали в наш дом. Я была беременна, мы перекрашивали будущую детскую. Вернее, занимался этим в основном он, поскольку не хотел, чтобы я переутомилась. Так что он красил, а я лишь составляла ему компанию. Я включила радио, и заиграла песня, которая мне нравилась… Bitch[11] Мередит Брукс. Это была песня моей юности, я ее обожала. В школе мы ее горланили с сестрой.

Я добродушно улыбаюсь, воспоминание о сестре ненадолго ее отвлекает. Надо будет вернуться к сестре в нашем разговоре, вдруг она сможет с ней поговорить. Союзники ей нужны.

Она продолжает:

— Я носила под сердцем ребенка, мы любили друг друга, готовили комнату для нашего будущего малыша. Как девчонка, я принялась петь во все горло, держа малярную кисть как микрофон… Вам сейчас смешно, а его… его это не позабавило…

— Как он отреагировал?

— Сказал мне перестать, мол, это невыносимо.

Она уставилась на свои руки, на безымянный палец с кольцом, и, сильно побледнев, продолжила:

— Странно, когда он сегодня говорит таким тоном, я делаю все, чтобы его успокоить, никогда не подливаю масла в огонь… А тогда я не подозревала о… о таком свойстве его характера.

— А что же теперь?

— Теперь я понимаю, что он способен выйти из себя, и стараюсь быть осторожной.

— Вы хотите сказать «послушной»? Умолкаете, когда он требует замолчать?

— Да.

— Почему?

Ее усталый взгляд устремлен в окно. Она выглядит совершенно измученной.

— Потому что… не хочу усугублять ситуацию. Раньше я его не боялась, а сейчас иногда боюсь.

— Чего именно боитесь?

Ее стало потряхивать. Пережить тот момент заново — настоящее испытание.

— Боюсь, что опять придется терпеть боль, что нас услышат, что попаду в больницу и там снова придется лгать… Поначалу я ведь не думала, что он… Короче, я не только не прекратила, но еще громче запела, с бо́льшим воодушевлением… И тогда…

Она умолкает на полуслове, глаза наполняются слезами. А когда она решается продолжить рассказ, ее речь звучит прерывисто, голос то и дело срывается.

— И тогда он злобно заорал на меня: «Заткнись, черт побери, это невыносимо!» Меня взбесило, что он позволил себе такой тон в отношении меня, посмел приказывать мне замолчать, поэтому я не остановилась, а, наоборот, начала танцевать по всей комнате. И… и споткнулась о ведро с краской. Оно стояло на газете, однако краска разлилась не только на нее, но и на паркет, который он укладывал два дня… тут я… не знаю, это было так нелепо, огромная лужа розовой краски на новехоньком полу… я… расхохоталась, и… в тот самый момент…

Она замолкает и начинает плакать. Говорить вслух, возможно, впервые, о том случае для нее тяжело. Внезапно она осознает, что как бы она ни преуменьшала серьезность произошедшего в тот день, именно тогда ее жизнь разбилась вдребезги.

— Продолжайте.

Я протягиваю ей пачку салфеток. Она берет одну, но лишь вяло держит в руках и слез не утирает. И наконец еле слышно шепчет:

— Тут мне прилетела пощечина.

Воцарилась тишина, которую я нарушил далеко не сразу. Эти четыре слова повисли между нами, она осознавала их тяжесть, их реальность.

Очень осторожно, понимая, каких усилий стоит ей это признание, я спрашиваю:

— Вы говорите, прилетела пощечина… Она же прилетела не сама