Сергей Петрович вздрогнул, схватившись за стул. — Я вроде все только что объяснил. Этого мало? Я видела, как нелегко ему давались слова, и искренне верила, что он и правда переживал за фирму. Интересно, сколько он здесь работал? Пять, десять лет? Так, я опять отвлекаюсь. — Я против увольнения, мы выкарабкаемся. Может, просто убрать временно премии или срезать немного зарплаты. Вы же директор, вы знаете, что можно предпринять! Зачем говорить людям такое? Сергей Петрович двинулся в мою сторону. И с каждым его шагом мне казалось, я становлюсь все меньше. Пока не превращусь в маленькую точку размером с ноготок. Но это было не страшно. Страшнее было видеть его выражение лица. Нет, незлое, скорее чересчур сосредоточенное. Что если… Опять я лезу не в свое дело. Когда я уже научусь молчать? Медленно отступая, я почувствовала, как уперлась спиной в стену и от неминуемости чего-то, о чем точно потом пожалею, зажмурилась. Но его шаги не остановились. Наоборот, даже ускорились. И вдруг я ощутила на губах его поцелуй. Мягкие, но требовательные губы не оставляли надежды на случайность как вчера. Широко распахнув удивленные глаза, я хотела его оттолкнуть! Всеми внутренними силами, но лишь дотронулась до груди, как поняла, что не сделаю этого. Под моей ладонью билось его крепкое сердце, наши языки переплелись, а дыхание перестало быть чем-то раздельным, слившись воедино. И тогда мой тяжелый довольный выдох растворился в дрожащем от желания теле. Словно я получила то, чего ждала слишком долго. Спустя время, не знаю, сколько его прошло, Сергей Петрович отстранился, еле переводя дух. Он прижался лбом к моему и закрыл глаза, слегка улыбаясь. Никогда раньше я не видела его улыбки так близко. Улыбки, обращенной ко мне. Я хотела запомнить этот момент, запечатлеть в сознании, поэтому, почти не касаясь, провела пальцем по его нижней губе, когда он произнес: — Простите, — и сделав шаг назад, оставил мою нараспашку растрепанную душу. — То есть? — я даже не пыталась скрыть негодование, зло бросив: — Что между нами происходит? То испепеляющая ненависть, то вот это. Может и мне написать заявление? — Карин, — его зов прозвучал умоляюще, — я прошу прощения за то, как себя вел. Я слишком долго живу так, как надо. Но ничего не хочу менять. — Устало упав в кресло, он выдохнул. — Все это так сложно объяснить. — А вы попробуйте сконцентрироваться! — не унималась я. Он поднял на меня свои кристальные глаза и прохрипел: — Как мне разумно мыслить, когда вы одним своим присутствием нагнетаете образы старых демонов? Когда я не понимаю, где жизнь, а где воспоминания? Из всего этого невнятного объяснения я поняла только одно. Я его волную. А значит… Приблизившись, я поцеловала его сама, обвив руками шею. Его глухой стон радостно отозвался в душе, и тогда я позволила себе пойти дальше, запустив пальцы ему в волосы.

Глава 24

В ближайшие месяцы я словно без конца крутилась на карусели. Знаете, на детской такой, с разноцветными лампочками и лошадками. И я оказалась единственным посетителем, осмелившимся встретиться со своими сомнениями и страхами. В принципе меня все устраивало, правда, иногда тошнило и укачивало, но я не желала слезать и расставаться со ужасающими, отвратительными перспективами, наоборот, я находила в них какое-то извращенное удовлетворение. Остальные участники моей истории крепко стояли ногами на земле, касаясь меня лишь на пару секунд при приближении и отпуская, когда карусель заходила на новый круг. С одной стороны, был Денис. Прикладывая столько усилий в наших отношениях, он ждал отдачи, и я чувствовала себя обязанной. Хотя с ним я могла позволить себе быть собой. Не самой умной, не самой задорной и веселой, не самой интересной. Обычной. И оставаться при этом желанной. Нет, не подумайте, он мне нравился. И все же не так сильно, как хотелось бы. С другой стороны, Сергей Петрович. Я совершенно не понимала, что между нами происходит. Внешне он оставался холодным и отталкивающим, но я постоянно ловила на себе его взгляды, и назвать их неприязненными не могу. Наоборот, я видела в них чувственность, скрытую мольбу и даже потребность. И все чаще понимала, что тоже нуждаюсь в нем. В его надежности, силе, понимании, в его незримой поддержке и опыте. Но ни разу больше мы не оставались наедине. Он находил причины, сотни причин. В открытую не отказывал, но теперь приглашал в кабинет Евгению Александровну или кого-то еще, уходил с общей толпой после работы и даже игнорировал мои письма. Хотя на самом деле было всего одно. Я отправила его на следующий день после поцелуя. И оно так и осталось непрочитанным. А когда вышла Евгения Александровна, я и вовсе его удалила. Почта-то у нас одна. И еще я намеренно не упомянула Настю. Хотела бы я о ней забыть, да не выходило. Она была третьей точкой соприкосновения и более жесткого сопротивления. Не догадываясь о моем отношении к Сергею Петровичу, она с каждым днем все больше и больше доверяла мне свои чувства. И вот я, сама того не желая, становлюсь молчаливым хранителем ее тайны, не осуждающим и не дающим советы (а какие они могут быть?). Что мне было делать? Знакомы мы были не так давно, и, если бы мне пришлось выбирать между ней и своей душой, я, конечно, выбрала бы не подругу. И все же осознание, что наша дружба может быть разрушена, убивало меня. Но еще больше убивала реальность, в которой я должна была отойти в сторону и не мешать чужому счастью. Сама-то вроде уже как счастлива. Штраф, выставленный фирме, оказался посильным, но нас сразу же предупредили, что он не последний. Налоговая и Пенсионный фонд также захотят получить недоимки, но уже после окончания года. Эта отсрочка была глотком свежего воздуха для «Старицы». Если бы удар следовал за ударом, лодка бы могла и перевернуться, а то и вовсе пойти ко дну. И лишь общими усилиями (из коллег-то никто не уволился) мы выстояли! С минимальными потерями, если не считать похудевший банковский счет. Все словно осталось, как и прежде. Близились праздники. Пушистые сугробы за окном поднимали настроение, а предновогодняя суета распространялась как болезнь, заражая каждого, особенно тех, кто сперва угрюмо выглядывал из-под шапки, кутаясь по самый нос. И пускай вовсе не магия кружила блестящие снежинки и разукрашивала наши окна в узорах, все же что-то таинственное в этом ожидании было. Все мы в полночь загадываем желания, не потому что искренне