в детскую. На нём лежали красный футляр со скрипкой, на котором золотыми буквами было выведено имя Паганини, и стопка газет. Наверняка в них восторженные рецензии на его концерты.

По пути сюда она обходила газетчиков за версту, словно лужи, – догадывалась, что теперь там пишут и о знаменитейшем скрипичном мастере Вены, которого отныне можно лицезреть в Башне безумцев. Дверь внезапно открылась, и Паганини вернулся к столу с довольным выражением лица.

– Ну вот, теперь я спокоен. Ахилл крепко спит. – В руке он держал конверт, который протянул ей. – Перейдём к делу. Не хочу дольше задерживать ваш гонорар. Пожалуйста. Но мне нужно кое-что обсудить – потому я и пригласил вас сюда.

От волнения она не могла вымолвить ни слова, лишь кивнула. Упоминание о гонораре означало, что притворяться больше не нужно. С благодарностью она опустила конверт в карман юбки.

– Позвольте угостить вас? – Он взял чёрную бутылку и показал ей. – Это мадера. Мой любимый сорт. Идеальный баланс сладости и кислоты, в нём чувствуются кофе, некоторые говорят – шоколад, лёгкие ноты апельсина, мёда, сушёных фруктов. Хотите попробовать?

Софи покачала головой.

– Обычно я не пью вина, особенно в полдень, но звучит это очень заманчиво. Мне лишь неловко, что вы меня обслуживаете. Позвольте мне самой?

– Che cosa! Это исключено! – возразил маэстро. Он поднялся и налил ей с безупречным изяществом. Казалось, этому всемирно известному виртуозу были чужды любые аффектации, ничего дьявольского в нём не было. Он был предупредителен, дружелюбен и приятно сдержан – трудно было поверить, что о нём ходили слухи об убийствах.

Паганини налил и себе, затем поднял бокал.

– За ваше здоровье!

– За ваше, – тихо вторила ему Софи.

Они чокнулись. Она медленно поднесла бокал к губам. Если вкус окажется хотя бы наполовину так хорош, как аромат… В её рту взорвался фейерверк – Паганини не преувеличивал.

– Мадера действительно восхитительна.

– Рад, что вам понравилось не меньше, чем мне.

Они замолчали, словно так и было условлено, наслаждаясь вином. Тишина уютно обволакивала Софи, и, казалось, Паганини чувствовал то же самое. Взгляд его был спокоен, тёпел и мягок, но в нём читалась и лёгкая меланхолия.

Софи погрузилась в созерцание его выразительных черт. Ей хотелось запечатлеть каждую деталь его облика.

Спустя некоторое время Софи почувствовала, что должна что-то сказать – особенно потому, что её тревожила мысль: вот-вот он проникнет в самую глубь её души, обнаружит её горе и заговорит о том, о чём она не желала бы слышать.

– Сколько ещё концертов вы дадите в нашем городе? И как долго пробудете?

К её удивлению, виртуоз лишь пожал плечами.

– Точно не знаю. Пока назначено восемь выступлений. Следующее должно было состояться завтра, но у меня страшно болит челюсть – играть не могу. Потому я перенёс его на тринадцатое апреля. Надеюсь, через неделю станет легче. А затем сыграю все запланированные концерты – вероятно, останусь в Вене до конца июля.

«Ещё четыре месяца», – с облегчением подумала Софи. Она радовалась этой новости, хотя сама не могла бы объяснить почему. Впрочем… если быть откровенной с собой, причина ей была ясна. Просто признаваться в этом она не хотела.

Паганини дотронулся до больного места у подбородка:

– Надеюсь, к тому времени это пройдёт. Сейчас скрипку к плечу не приложишь. Такая боль – её и представить невозможно. Последний концерт отнял у меня все силы… – Морщина между его бровями углубилась, и он бросил взгляд на комод с газетами. – А если я ещё раз прочту в этих листках подобную гнусную чепуху, то вовсе откажусь играть в Вене.

– Как так? – изумилась Софи. – Я полагала, газеты соревнуются в похвалах?

– Что до музыки – да. Но они не понимают, как человек может играть так, и начинают болтать о дьяволе. Какая чушь! – Он повернулся, схватил один из листов. – Вот, прочтите «Винер театерцайтунг»! Тут пишут, будто я совершил убийство и сидел в тюрьме. А четвёртая струна якобы сделана из кишок той женщины. Dio mio![27] Люди не в силах осознать, что я играю так, потому что скрипка для меня – не просто инструмент. Она – моя душа! Я живу с моей «Пушкой»! Даже когда не играю, она всегда в моих мыслях. Для меня она жива. С ней я делюсь самым сокровенным: страхом, радостью, любовью, страстью, болью. Всё! Знаете, что я чувствовал, оставляя её у вас в мастерской? Будто отвёл возлюбленную в лазарет, не зная, когда и в каком состоянии увижу вновь. Ужасное чувство! И всё же я доверился – иного выхода не было. Однажды в Италии я поступил опрометчиво: присутствовал при починке своей скрипки в другой мастерской, остался там, когда вскрыли корпус… Я дрожал. Мне было дурно. Боль – будто кости мои обрабатывали напильником. Не могу даже вспоминать… – Он отхлебнул мадеры. – Но кто это поймёт?

– Я, – подняла глаза Софи. – Я понимаю, что в вас происходит. Но если хотите, чтобы газеты перестали писать такое, надо опровергнуть слухи.

– Не могу! – вспыхнул Паганини. – В тюрьме я действительно сидел несколько дней, но по иному делу, не имеющему отношения к убийству!

«Боже мой», – мелькнуло у Софи. Значит, он и вправду был заключённым. Неужели он сейчас признается? Или он всё ещё скрывает правду?

– Тогда почему бы вам не представить судебные документы в доказательство?

– Если бы всё было так просто… Бумаги сгорели при пожаре.

– А свидетели? Сам судья?

Паганини уставился в бокал и покачал головой.

– Увы, их тоже нет в живых. Все умерли.

«Как-то… странно», – невольно подумала Софи.

– Вы тоже сомневаетесь, – прочёл он в её глазах.

– Ну… – она замялась. – Если честно, да.

– Я могу рассказать, за что попал в тюрьму, если хотите услышать.

Раздумывать не пришлось. Она кивнула.

– Хочу. И, возможно, смогу помочь развеять слухи.

– Возможно. А возможно, не поверите, как многие, уже слышавшие правду. Остаётся лишь надеяться, что вы не усомнитесь во мне. Ещё мадеры?

– Честно говоря, лучше воды.

Она потянулась к графину одновременно с ним – их пальцы соприкоснулись. Софи вздрогнула и отдёрнула руку. Сердце бешено застучало, но она сделала вид, будто ничего не почувствовала. Паганини налил ей воды, себе – вина, затем поднял глаза и удержал её взгляд.

– Но сначала я должен спросить кое-что…

– Что именно? – Она тут же занервничала. Дыхание стало поверхностным, а в животе защемило.

– Ваш муж… – начал он. – Как он?

Первый порыв Софи был – пробормотать: «Как можно ожидать при таких обстоятельствах», – но для этого ей пришлось бы отвести взгляд, чего она сделать не