В прошлую пятницу он требовал, чтобы я купила ему выпивку… Когда я задержалась, ища вас, он сам пошёл в трактир. Майенхёфер выгнал его после закрытия – тогда ваш отец начал кричать, что за ним гонится дьявол… – Она тяжело перевела дух. – Теперь вы знаете всё, что знаю я.

Катерина уставилась в пол, теребя подол платья. Кристиану, похоже, помогали слова.

– Правда ли, что там больные лежат голые, в цепях, на грязной соломе?

– Люди многое придумывают, – уклонилась она от ответа. – Я пойду в Башню, поговорю с врачами… Сделаю всё, чтобы его выпустили.

Кристиан слегка расслабился. Но Катерина вдруг вырвалась из оцепенения.

– Не надо обещаний! – крикнула она, отпрянув. – И не трогайте меня! Не хочу мать, которая лжёт! Хочу отца назад!

Разрыдавшись, она бросилась наверх. Софи сделала шаг вперёд, но Кристиан остановил её жестом – «я сам».

И она осталась одна в опустевшей мастерской, в тишине которой эхом звучали жестокие детские слова.

Глава 16

Когда Софи в пасхальное воскресенье вышла из дома, её встретил весенний ласковый воздух. От посещения церкви она отказалась – слишком живо представляла себе, как теперь судачат о её семье, да и детей не хотела подвергать унижению, когда на них все показывали пальцами.

С крыш доносилось щебетание птиц – сладостный хор, которого она не слышала так давно. Ей казалось, будто неделями отсутствовала, до того резко потеплело. Ещё несколько дней назад она дрожала от холода, а теперь настала весна. Чувство было такое, словно она очутилась в ином мире. Трудно было поверить. Тем более невообразимым казалось, что недавно она пробиралась сквозь снег и пальцы на ногах чуть не отмёрзли.

Дорогой к Траттнерхофу, несмотря на прекрасную погоду, Софи насладиться не смогла – тело ещё не оправилось от слабости, а душа ныла от боли. Ссора с дочерью подкосила её, и ночь прошла почти без сна. Катерина за завтраком хранила ледяное молчание, не проронив ни слова даже о яичнице, поданной сверх обычного, да и Кристиан был неразговорчив. Лишь когда она пообещала детям сразу после встречи с Паганини отправиться в Башню безумцев, сын откликнулся – кивнул. Впрочем, что ещё могли сказать её дети? Да и ей самой не хватало слов для этого несчастья, что обрушилось на них, словно ушат помоев.

Страх перед встречей с супругом и тем, что ожидало её в Башне, въелся в кости.

Однако это не помешало ей высказать привратнику Хаберляйтнеру всё, что она думала, когда тот предстал перед ней.

– Как бестактно с вашей стороны спрашивать моих детей, были ли они уже у отца в Башне безумцев!

– Почему? – удивился он. – Вопрос ведь простой – что тут предосудительного?

– У вас нет детей, верно? – спросила Софи.

– Нет, – ответил портье, – но какое это имеет значение?

– Огромное. Весьма огромное. Тогда бы вы знали, как ранима детская душа.

– Ах, что за вздор! Правда ещё никому не вредила. Напротив. Возьмите их с собой в Башню – пусть знают, как обстоят дела.

– Ни за что, – твёрдо сказала она. – И продолжать этот разговор не стану. Синьор Паганини ждёт меня.

– Как вам угодно… – Кивнув, он велел пажу проводить её на второй этаж.

– Войдите! – произнёс Паганини, сделав приглашающий жест после того, как дал пажу на чай и тот поспешно удалился.

Вместо концертного фрака виртуоз был сегодня в сюртуке, но и на нём манжеты отливали синеватым блеском. Кожа его по-прежнему была бледна, хотя при дневном свете это выглядело не так призрачно, как на сцене. Внезапно мысль о том, что человек перед ней одержим дьяволом, показалась ей совершенно нелепой.

Тем не менее Софи испытывала невероятное волнение, переступая порог просторной квартиры, которую виртуоз снял для пребывания в Вене и где теперь назначил встречу. Ей было не по себе находиться в его личных покоях, хотя, признаться, любопытство брало верх – ей хотелось увидеть, как он живёт.

– Осмотритесь. Это не мой стиль – я люблю простоту, но моя жена потребовала жилище, подобающее статусу, и я исполнил её желание.

Взгляд её скользнул по барочной обстановке. Роскошная элегантность, сочетавшаяся с уютом. Правую часть комнаты занимала тёмно-красная мебель: диван-канапе, два кресла с массивными подушками и позолоченными деревянными рамами, перед ними – низкий столик на изогнутых ножках. На окнах – тёмно-красные штофные занавеси с золотым цветочным узором.

– Как я рад, что вы пришли, – сказал Паганини.

Она быстро повернулась к нему, не желая казаться слишком любопытной.

– Благодарю вас за повторное приглашение, – ответила она. Сердце билось так сильно, что, казалось, музыкант должен слышать его. – И особенно – за рекомендательное письмо.

«Хотя теперь оно уже ни к чему», – пронеслось у неё в голове, и губы невольно сжались при воспоминании о позорной сцене в мастерской. Выражение лица Петера, когда он забрал книгу заказов…

– Очень рад, что вам лучше. Присаживайтесь, прошу вас… – Паганини указал на круглый обеденный стол напротив и подвинул один из трёх стульев с позолотой, чтобы она могла сесть.

На массивной столешнице, отливавшей красновато-коричневым, стояли графин с водой, бутылка вина и бокалы – но лишь на двоих.

– Вашей супруги нет? – спросила Софи. В глубине души она призналась себе, что прозвучало это с оттенком надежды. Присутствие его жены вряд ли способствовало бы её спокойствию.

Паганини остался стоять у стола.

– Антония сегодня, в пасхальное воскресенье, наносит приватный визит к портнихе, где заказала несколько платьев, чтобы никто не мешал примерке и всё внимание было уделено ей. А я, признаться, выбрал это время, чтобы мы могли поговорить без помех. Антония… не слишком хорошо расположена к вам и вашей мастерской.

Она виновато опустила взгляд.

– Да, могу себе представить.

– Не терзайтесь угрызениями! – сразу же возразил Паганини. – Одну минуту, я сейчас вернусь – хочу проверить сына. Он спит после обеда. Нога у него в гипсе. Надо убедиться, что Ахилл спокоен. Боль наконец утихла, и пусть так остаётся. Последние ночи я не спал, так что был почти рад, что вы не пришли на нашу встречу.

Софи ничего не ответила, лишь проводила взглядом Паганини, скрывшегося в комнате, где спал его сын. Всего здесь было три двери – вероятно, в спальню, детскую и ванную.

Да, физически она почти оправилась. Болезнь сразила её быстро, но и выздоровление наступило стремительно. Несколько тарелок куриного бульона сделали своё дело, и теперь она более-менее держалась на ногах – зато душа болела ещё сильнее под грузом переживаний. Взгляд её упал на массивный комод из красного дерева у двери