1-й секретарь посольства СССР в ГДР Г. Шмаков.

Ну и мерзавец! Думаю, он нагло врал, что, он, якобы, занимался подготовкой выборов – дела у него тогда, по его же словам, складывались неважно. А вот после «длительной болезни» коллеги, возможно, Дальмана пожалели и вернули на прежнюю должность. И в доказательство своей верности линии партии он и отправил свой донос на меня не куда-нибудь! А в Москву! В ЦК КПСС!!! Я считаю это событие тоже в какой-то степени небольшим чудом – иллюстрацией убогости и безнравственности всей мафиозной коммунистической структуры, по аналогии с раковой опухолью, центр которой намертво укоренился в Москве, а потом своими метастазами опутал весь мир!

Следующий «коммунистический» донос на меня был ещё более смешным, жалким и трусливым. В 1977 году меня пригласили на Международный Ташкентский Кинофестивать, и, вероятно, чтобы сэкономить (или украсть) деньги, предложили мне сопровождать в роли переводчика председателя жюри документального кино гражданина Великобритании Стенли Какого-то (фамилии не помню). Это был толстый, круглый, лоснящийся британский еврей, и я был счастлив, что могу продвинуть свой английский, да ещё почти с «оксфордским» произношением. В общем, он был вполне симпатичным человеком, преувеличенно восторженным оттого, что наконец-то попал на Родину Настоящего коммунизма! У меня тогда было много хороших друзей в Ташкенте, свободного времени было достаточно, и я ходил вместе со Стенли к ним в гости, в мастерские художников, а однажду я привёл его на центральный ташкентский базар, где в честь нас накрыли грандиозный стол в самом центре базара, и каждые пять-десять минут нам несли всякие угощения, закуски, вино и водку! За время фестиваля мы с ним смотрели несколько фильмов, и я ему их переводил, а однажды я встретил в гостинице моего очень хорошего товарища режиссёра Али Хамраева, который только что вернулся из поездки по горным местам Узбекистана и Киргизии вместе… с гениальным Антониони! Которому он помогал выбрать натуру для будущего фильма! И он при Стенли сказал, что приглашает меня в суперизбранную компанию на плов, приготовленный специально для АНТОНИОНИ! Каким-то образом Стенли всё понял и стал слёзно просить меня взять его с собой, потому что никогда в жизни такого случая у него не будет! Я уговорил Али Хамраева взять с собой Стенли, и он, поморщившись, согласился. Плов был замечательный, за столом, кроме нас со Стенли, было человек шесть лучших режиссёров и людей искусства Узбекистана, Антониони был в ударе, и ч запомнил несколько вопросов к Антониони и его ответов на низ. «Есть ли какая-то хитрость в ваших фильмах, о которой вы могли бы рассказать?» – спросил один из режиссёров. «Я беру абсолютно фантастическую историю, но снимаю её так реалистически, что в результате появляется необходимая энергия». «А что вы можете сказать о советском кино?» – спросил ещё кто-то. «В вашем кино актёры всё время то открывают двери, то закрывают. А когда заходят, или уходят – то раздеваются, то одеваются, и на всё это уходит очень много драгоценного времени». Это было очень точное замечание. А в течение всего фестиваля я знал, что имею дело с коммунистом, и не позволял себе никаких резких высказываний. И только в один из последних дней, когда Стенли чуть не с умильными слезами сказал мне, что на месте советского правительства, он непременно отправлял бы каждого советского человека года на два на три в капиталистическую страну, чтобы они поняли разницу между социализмом и капитализмом, я не выдержал и расхохотался: «Вы думаете, что каждый советский человек живёт так же, как вы прожили здесь десять дней? Да у нас люди глотки рвут друг другу, только чтобы попасть хотя бы в какую-нибудь Болгарию, а не то, что в Париж, или в ваш Лондон!» И только из-за этих моих слов этот бездарный, глупый коммунистический урод пишет на меня донос в КГБ, и меня по этому поводу вызывали «на беседу» в первый отдел «Мосфильма»!

В 1972 году на церемонии открытия Алма-Атинского кинофестиваля я сидел на сцене в самом центре президиума, и прямо передо мной произносил свою первую речь Филипп Тимофеевич Ермаш, только что назначенный новым начальником Сов. Кинематографии. Он очень волновался, держал руки за спиной, и я видел, как они у него дрожали. «Центральный Комитет Коммунистической Партии СССР – довольно тяжело начал он – просил меня передать Центральному Комитету Коммунистической Партии Кит… Кит… Кит…» В зале наступает мёртвая тишина, и все понимают, что сейчас он может назвать враждебную нам соседнюю страну, до границ с которой всего 300 километров от Алма-Аты! Но Ермаш напрягает все свои силы и выдавливает, наконец, правильное слово – «Казахстана», встреченное счастливыми аплодисментами только из-за того, что он не проговорился! И я представлял тогда, как его напутствовали партийные бонзы: «Смотри там, не ляпни рядом с Китаем какую-нибудь херню!..» А на второй день Казахская киностудия принимала у себя гостей фестиваля, и актёры сажали вдоль аллеи «именные» деревья. Я тоже лопатой закапывал какую-то яблоньку, и в это время ко мне подошли два молодых мужичка с абсолютно бандитскими рожами, и я решил, что это какие-то бывшие ученики нашей боевой 33ей школы. И, глядя на первого, протянул ему руку: «Здорово! Как дела?» А потом, приглядевшись ко второму, узнал в нём Ермаша. И тут между нами «проскочила искра». Позже у меня сложились прекрасные отношения с первым, который оказался Александром Ивановичем Камшаловым, заместителем начальника отдела ЦК по культуре – партийным «шефом» всего нашего кинематографа. И совершенно противоположные, если можно так сказать, «взаимоотношения» с министром кинематографии Филипом Тимофеевичем Ермашом. На одном из фестивалей у меня в номере оказался Александр Иванович, мы выпивали, и пьяненький Камшалов требовал, чтобы я с ним был на «ты» и называл его Сашей. К тому времени я написал сценарий по трём рассказам Бунина и решил его ему показать. В Москве по телефону мы договорились, что я приду на Старую Площадь и через шестой подъезд поднимусь к нему в кабинет. А накануне мне позвонила моя подруга, недавно прилетевшая в Москву из Лондона, и сказала, что хочет купить мне в «Берёзке» подарок! И на самом деле, она купила мне фантастическую зимнюю финскую! бобровую! меховую! шапку! И в этой самой шапке я прошёл три паспортных контроля на Старой Площади, прежде чем войти в шестой подъезд. Там у меня в четвёртый раз проверили паспорт, и когда я стал раздеваться, ко мне подошёл вежливый майор КГБ и заботливо сказал: «А шапку, Лев