и более худые, ловкие и подвижные – вроде как умнее или здоровее, чем люди более массивные, тяжелые и сильные.

Дихотомии, структурирующие такие древние и в то же время современные взгляды на физические упражнения и активности, запирают нас в рамках культурных предубеждений, и это может происходить даже тогда, когда мы как индивидуумы прилагаем согласованные усилия, чтобы сопротивляться им. Во время выступлений Чарльза Стокинга в Олимпии, когда я услышал, как он читает выдержки из тирад Галена против атлетических тренировок, связанных с наращиванием массы тела, я думал, что это тирады против тренировок для наращивания мышц. Я не соглашался сознательно с тем, что говорил Гален, но предположил, что, в сущности, понимаю, что он имеет в виду, потому что все это звучало так похоже на распространенные суждения о больших мышцах, которое я слышал всю жизнь. После того как я вернулся из Олимпии и прочитал некоторые труды Галена о мышечной анатомии и функции – особенно его описания роли мышц в произвольном движении, – я стал настороженнее в отношении этой взаимосвязи.

Я стал настороженнее из-за вопроса, поднятого ранее, – вопроса о том, что конкретно Гален подразумевал под мышцей. Чтобы кратко повторить ответ на этот вопрос: хотя научные труды Галена о мышцах по современным меркам точнее, чем сохранившиеся работы его предшественников, Гален также допустил то, что современные физиологи назвали бы категориальной ошибкой. Как и Аристотель, и Платон до него, Гален принижал значимость мясистых средних частей мышц – их брюшки – как играющих лишь пассивную или второстепенную роль в движении. Когда Гален смотрел на большие мясистые мышцы борца, он видел мягкую набивку и изоляцию, тогда как ученые более поздних эпох увидели бы сокращающуюся ткань, необходимую для осуществления движения. Гален полагал, что мышца выполняет свою работу по перемещению нас в пространстве вопреки той своей части, которая, как теперь считают ученые, выполняет большую часть этой работы.

Учитывая все это, ответ на вопрос Чарльза Стокинга о древних и современных телах – «Одинаковы ли они?» – в контексте мышц и взглядов Галена на них, кажется, отрицательный.

Основываясь на своем понимании анатомии и функции мышц, Гален имел основания осуждать атлетические тренировки, направленные на наращивание массы. Возможно, именно в этом заключалась его настоящая и серьезная претензия к тяжелоатлетам и их тренерам: избыток менее важной части мышцы мешает душе выполнять ее предназначение.

Некоторые элементы личной истории и опыта Галена дают более широкий контекст для понимания его яростных обличений массивных, мясистых тел тяжелоатлетов и поднимают новые вопросы о его суждениях. Первым местом работы Галена в качестве врача была школа гладиаторов, располагавшаяся в его родном городе Пергаме, что на западе современной Турции (ныне там находится город Бергама). Тогда ему было около тридцати.

«Гладиаторы были массивными мужчинами, откормленными на особой высокоуглеводной вегетарианской диете», – пишет античный историк Сьюзен П. Маттерн. Диета гладиаторов и крупные тела, которые она помогала формировать, способствовали рождению уничижительного прозвища. Римляне называли гладиаторов hordearii – «поедатели ячменя» на латыни. Некоторые переводы подчеркивают насмешливый тон этого прозвища, передавая его как «ячменные мальчики».

Их толстая, обильно покрытая жиром плоть «защищала от серьезных травм, позволяя демонстрировать зрелищные поверхностные раны: истекая кровью из зияющей раны, не затрагивавшей основные нервы или мышцы, гладиатор продолжал сражаться, не сдаваясь, пока толпа зрителей бесновалась от восторга», – добавляет Маттерн.

Одной из обязанностей Галена как врача было залечивать эти раны, и он хвастался, что делал это лучше любого другого лекаря. Эта работа дала ему глубокое понимание тех тягот, которые испытывают люди, носящие на себе столько лишнего веса, что они способны выдержать несколько ударов мечом и продолжить драться.

Однако взгляд Галена на массивные тела не был взглядом со стороны. Через несколько лет после ухода из школы гладиаторов, когда ему было чуть за тридцать, он уже жил в Риме и, как показывают его труды, любил бороться.

Во время одной из борцовских тренировок, в возрасте тридцати четырех лет, Гален сильно повредил плечо. Его ключица вышла из сустава. Сьюзен Маттерн пишет: «Травма Галена была серьезной и, вероятно, затронула мышечные крепления, а также связки, которые полностью разошлись. Между ключицей и кончиком плеча можно было прощупать промежуток шириной в три пальца». Тренеры и посетители спортзала пытались исправить ситуацию, но, возможно, только усугубили ее. Следующие сорок дней Гален терпел мучительное лечение – и в итоге полностью восстановился, как он позже написал.

Поскольку его критика некомпетентных спортивных тренеров никогда не была чисто интеллектуальной и философской, но всегда частью его неутомимых усилий по саморекламе, кажется правдоподобным, что личный опыт перенесенных спортивных травм – лечение ран гладиаторов и восстановление после повреждения плеча на борьбе – мог в той же степени повлиять на его философское неприятие массивных атлетов.

Но предостережения Галена касательно увеличения массы тела в долгосрочной перспективе, вероятно, породили не меньше проблем, чем изначально пытались предотвратить. Его убедительная риторика сделала так, что большие объемы плоти на телах атлетов стали ассоциироваться с чем-то сомнительным и опасным. Орган произвольного движения становился источником тревог и опасений.

В традиционном повествовании о древнегреческой атлетике все портит христианство. В конце IV века н. э. христианский император Рима запрещает Олимпийские игры, и вся культура атлетики исчезает под натиском пыхтящих, ворчливых, яро ненавидящих физическое тело священников, монахов и пап.

Но на самом деле греческая атлетика угасала постепенно. Как показала античный историк Софи Ремейсен, Олимпия пережила множество потрясений. Когда германские и готские варвары вторглись в Грецию в III веке н. э., греки построили стену, чтобы защитить святилище Олимпии. В процессе они навсегда изуродовали свое самое священное место. К началу V века все важнейшие атлетические состязания Греции, включая Олимпию, прекратились. Но одно соревнование во всей Римской империи, проходившее в Антиохии (Сирия), продолжалось вплоть до VI века – «как пережиток этой устаревшей традиции». (Чтобы представить атмосферу последних древнегреческих состязаний, вообразите ярмарку эпохи Ренессанса в декорациях пустыни близ Финикса, Аризона, или где-нибудь в пригороде Брисбена, Австралия, – и, возможно, будете недалеки от истины.)

Даже после прекращения игр, говорит Стокинг, «язык атлетики продолжает» повторяться, причем интерпретация Галена воспроизводится чаще, чем любого другого античного автора. А ведь все могло сложиться иначе. После падения Рима труды Галена были практически утеряны для христианского Запада, в то время как исламские и византийские ученые сохраняли, изучали и переводили его рукописи в поздней Античности и Средние века. Именно поэтому в эпоху Возрождения, когда европейцы снова начали читать Галена, многие воспринимали его авторитет как абсолют; и репутация Галена, граничащая с непогрешимостью, оставалась незыблемой вплоть до XIX века.