поднимаю руку, ловя взгляд официантки. Кажется, я жутко проголодалась.

Глава 27

После кафе я долго бродила без цели. Погода благоволила: лёгкий ветер с бульвара, тёплое солнце, тенистые кроны, под которыми можно ненадолго спрятаться от палящего солнца. Шагомер незаметно перевалил за двенадцать тысяч, и только когда мышцы в икрах начали тянуть и ноги гудеть глухо, как батареи, а солнце — припекать слишком уверенно, я повернула к дому.

В квартире — прохладная тишина. Из холодильника достаю бутылку воды, холодный пластик приятно пружинит в ладони. Сажусь на мягкий диван, вытягиваю ноги, разминаю стопы — щёлкают суставы, возвращая меня в тело. Пара больших глотков — вода обжигает горло прохладой, и я наконец-то выдыхаю.

Телефон вибрирует на журнальном столике. Я тянусь к нему, сердце вздрагивает. Но на экране — «Никита». И вместе с именем — тёплый выдох, будто в комнате прибавили кислорода.

— Привет, — голос низкий, ровный, спокойный. — Не отвлекаю?

— Привет. Нет, — откидываюсь глубже в спинку, чувствую, как ткань обнимает лопатки. — Я дома.

— Я звоню предупредить, — говорит спокойно. — Мне нужно уехать по работе в Новый Уренгой.

Внутри что-то коротко проваливается.

— Надолго?

— Примерно на неделю. Пока точно не знаю.

— Ясно… А когда вылетаешь?

— Через пять часов.

— Понятно, — только и выдыхаю.

Я не понимаю, радоваться мне или нет. И ещё — не знаю, стоит ли говорить Нику о Глебе и его шантаже. Вдруг тот всё равно выложит, назло. А Ник… что он сделает? Снова полезет в драку? Эта мысль звенит металлическим привкусом.

За окном вдруг словно потемнело.

— Справишься одна? — мягче уточняет он.

— Справлюсь. Буду готовиться к защите, — отвечаю. Слышу собственный голос и удивляюсь, что он звучит уверенно и спокойно.

— Умница, — тихо. — Я наберу завтра. Не скучай.

— Хорошо. Лёгкого перелёта.

— Спасибо, Ника.

Он замолкает неожиданно, будто ещё что-то хотел добавить, и звонок обрывается.

Вечером ловлю себя на ожидании — честном, некрасивом. Телефон лежит рядом слишком ярким маяком. Я то и дело смотрю на экран, как будто взглядом можно ускорить время. Но никаких новых ссылок от Глеба. Никаких сообщений. Тишина. И от этой тишины я дёргаюсь на любое уведомление — от банка, шоурума, даже от календаря. Это и смешно, и неприятно, и немного унизительно. Я злюсь на себя за эту зависимость, и в конце концов сдаюсь — включаю авиарежим, как будто натягиваю на голову одеяло от детских монстров.

На следующий день я зову Катю в гости. Она влетает, как ураган, с пакетиком меренг, бросает сумку на стул и тут же тянет меня к панорамному окну. Город лежит внизу, как на ладони: крыши, петля реки, прямые нитки дорог, будто всё аккуратно разложили для наглядности.

— Офигеть, — Катя прижимает нос к стеклу, её голос гулко отзывается в стекле. — Я бы тут жила в окне. Только не смей привыкать, — поворачивается ко мне серьёзно. — Тут красиво, и это ловушка. Ты для себя живи, поняла?

Улыбаюсь, киваю. Она неторопливо проходит по комнатам, заглядывает в гардеробную, в ванную, на кухню — щёлкает выключателями, касается ладонью столешницы, оставляет повсюду невидимые отпечатки своей энергии.

— Мне нравится, — говорит в конце, возвращаясь к окну. — И ты мне тут нравишься. Ты как будто… взрослее. Просто не пропадай.

Мы усаживаемся на ковёр у окна с чаем, раскладываем меренги на тарелки. Я слушаю её болтовню. Она рассказывает о капризной клиентке, о новом бьюти-бренде, о странном парне из метро.

Потом я рассказываю про встречу с Глебом. Про то, как Ник ему врезал — коротко, сухо, как констатация факта. Про наш первый публичный поцелуй — и про ссылку после. Слова дают по позвоночнику холодком, но рот сам проговаривает — чтобы вынести это изнутри в нейтральное пространство комнаты.

— Мне никогда не нравился твой Глеб, — Катя криво усмехается. — С тобой — душка, а стоит отойти — вылезает тот ещё мудак.

— Он давно в прошлом, — упрямо говорю я. — Давай больше не будем о нём.

— Давай, — кивает. — Тогда расскажи о Янковском. Как у вас?

Неожиданно чувствую, как заливает жар — по щекам, шее. Всё, что у нас было, слишком интимно, слишком моё, чтобы разливать это словами. Кажется, это то, что хочется беречь, а не обсуждать.

— Я ему сказала, что такой формат отношений меня не устраивает, — произношу всё-таки, выбирая каждое слово.

— И он что?

— Разговор прервался… — развожу руками. — Сейчас он в другом городе. Думаю, когда вернётся, мы всё же сможем обсудить это нормально.

Катя поджимает губы, глядя пристально:

— Не откладывай в долгий ящик. Такая жизнь затягивает покруче болота — оглянуться не успеешь.

— Помнится, ты сама меня толкала на такую жизнь, — улыбаюсь без обвинений.

— Было дело, — соглашается спокойно. — Но сейчас ты финансово независима. И диплом скоро получишь.

— Я знаю, — шепчу, крутя в руках пустую бумажную салфетку. — Просто иногда кажется, что теперь я ему обязана.

— «Обязана» — плохое слово, — Катя качает головой. — Ты сама говорила: он тебя не держит. Если для него это несерьёзно, постарайся не влюбиться.

— Постараюсь, — отвечаю рефлекторно.

Но внутри — тёплый, почти смущённый узел: кажется, уже поздно. Во мне действительно что-то прорастает, — тихо, упрямо. Я понимаю, что соскучилась. Что жду вечерних звонков так, будто от них зависит, как ляжет дыхание на ночь. И от этой честности становится одновременно страшно и светло.

Катя это замечает — щурится, но молчит.

Когда подруга уходит, я ещё долго хожу по квартире босиком — от окна к кухне, от кухни к ванной — и мысленно перебираю её слова. Игры с чувствами не про меня. Я не хочу играть ни со своими, ни с его. Я прислоняюсь лбом к холодному стеклу, смотрю вниз на город. Хочу, чтобы всё было честно. И да, меня это пугает. Но ещё сильнее страшно сделать вид, будто мне всё равно.

* * *

Дальше дни проносятся молниеносно. Утром кофе и презентация — гоняю вслух вступление, режу лишнее, учусь оставлять паузы. Научрук кивает, придирается к терминам, заставляет менять формулировки, и я понимаю, это делает мой диплом только лучше.

Я увольняюсь из кофейни без отработки. На нее у меня просто не оставалось ресурсов.

Два раза в неделю снимаюсь в новых коллекциях для шоурума. Этих денег достаточно, чтобы жить размеренно, без дергающейся тревоги. Транжирить не тянет: переводы Ника лежат на счету, как аккуратно сложенный плед на кресле. Спокойнее от самой мысли, что смогу вернуть до копейки, если понадобится. Мои правила, мои границы — и пусть они пока выглядят