какой-то момент мы оба понимаем, что ему незачем уходить, а мне незачем делать вид, что я хочу тишины. Он засыпает на диване, я слышу его дыхание сквозь приоткрытую дверь, ровное и спокойное, и впервые за долгое время сплю без счёта ударов сердца.

Утром его уже нет.

На столе стоит кофе. Ещё тёплый, накрытый блюдцем. Рядом записка, три слова, без подписи.

Позвони, если что.

Я смотрю на эти слова дольше, чем нужно, потом убираю записку в карман джинсов и открываю ноутбук.

Работа. Мне нужна работа. Своя, настоящая, не два урока в неделю с одобренными Антоном ученицами. Просматриваю вакансии, открываю несколько вкладок. Онлайн-школы, языковые курсы, частные объявления. Выписываю контакты, составляю короткое резюме, сосредотачиваюсь и впервые за долгое время чувствую что-то похожее на азарт. Тихий, осторожный, как первый росток после заморозков.

Телефон звонит неожиданно.

Незнакомый номер. Я смотрю на экран секунду и отвечаю без задней мысли.

И застываю.

— Варвара.

Голос Антона. Холодный, как лезвие. Стальной, отточенный, с той особенной интонацией, от которой у меня раньше немели мышцы на спине. От одного тона, каким он произнес мое имя, кровь в жилах замедляется.

— Какого хрена ты творишь? — произносит он тихо, и эта тишина страшнее крика. — Возвращайся. Я всё прощу. Слышишь? Всё.

— Что прощать, Антон? — отвечаю я. Мой голос ровный. Я сама удивляюсь этому. — Свои же собственные измены?

— Не начинай. — Металл в голосе становится острее. — Ты сейчас на эмоциях, ты не соображаешь, что делаешь. Это несерьёзно. Это истерика.

— Это заявление о разводе, — говорю я. — Официальное. Оно уже отправлено.

Пауза. Короткая, но я слышу, как за ней что-то меняется, давление нарастает.

— Варя, — голос становится другим, опаснее, с той особенной ноткой, когда он перестаёт сдерживаться. — Ты вообще понимаешь, что устраиваешь? Я не дам тебе развод. Я уже сказал. Забудь.

— Ты не можешь запретить мне развестись.

— Посмотрим, — цедит он. — Ты подумала о родителях хоть раз? Мать твоя переживает, отец не понимает ничего. Ты думаешь только о себе. Это эгоизм, Варя. Чистый, голый эгоизм, ломать семью из-за твоих фантазий.

Что-то во мне вспыхивает. Горячо, резко, словно на меня обрушилась лавина.

— Из-за фантазий? — повторяю я. — Антон, весь городок знал. Каждая женщина у каждого подъезда знала. Я слышала это в магазине, за спиной, вполголоса. Ты приходил домой с чужими духами на одежде и говорил мне, что это фантазии. И я молчала. Пять лет молчала. Но больше не буду.

— Ты не знаешь, о чём говоришь, — рявкает он, и вот теперь сдержанность слетает. — Я тащил на себе всё! Квартира, деньги, твоя жизнь в тепле и сытости — это всё я! А ты? Ты что сделала? Сидела и обижалась на слухи?

— Я была тебе женой, — говорю я тихо. — По-настоящему. Это ты не умел ценить.

— Варвара! — Голос срывается, впервые за весь разговор, и в этом срыве бешенство. — Ты вернёшься! Я тебе обещаю! Так или иначе! Найду сам и приволоку!

— Развод будет! — отвечаю я. — Согласен ты или нет.

И нажимаю отбой.

Сижу неподвижно. В ушах гудит. Руки мелко дрожат. Ладони вспотели. Но в голове все ясно. В груди не болит, не давит, как это было раньше. Наверно я просто устала от всего, и у меня просто нет сил на эмоции.

Есть только холодная, острая ясность. И страх. Тихий, ползучий, не за себя даже, а за то, что я не знаю, на что он способен. Антон не привык проигрывать. Антон не умеет отпускать.

Я смотрю в окно и думаю: зачем? Зачем ему это? Не из любви же? Не потому, что не может без меня? Тогда зачем?

И не нахожу ответа.

Только ромашки на подоконнике смотрят на меня белыми лепестками.

И записка в кармане греет ладонь сквозь ткань.

Глава 30

Антон

Три недели.

Двадцать один день, и её вещи всё ещё висят в шкафу. Я открываю его утром за рубашкой и чувствую, едва уловимо, почти призрачно, её запах. Лёгкий, свой, до боли знакомый. Я закрываю дверцу резче, чем нужно.

Я дал ей неделю, чтобы она одумалась. Успокоилась и все взвесила. Приняла единственно верное решение, это вернутся. Но она не желает идти на примирение. Что за упрямая женщина.

Злость теперь живет во мне на постоянной основе. Не горячая, не та, что вспыхивает ярко и внезапно гаснет. Она тихая, методичная, как угли под золой. Она греет изнутри и выжигает одновременно все нутро.

Я упустил Варю.

Это слово — упустил, не даёт мне покоя. Я не теряю. Я не упускаю. Я всегда знаю, где что лежит, где кто стоит, что будет через час и через сутки. Пятнадцать лет службы. Пятнадцать лет и вдруг собственная жена исчезает из-под носа, как будто её и не было.

Егор.

Я сжимаю челюсти так, что ломит в висках. Мы поговорили. По-мужски, без свидетелей, как и полагается. Его рожа после этого разговора выглядела не лучше моей. Но от этого не легче. Легче не стало ни на грамм. Потому что Варя всё равно не здесь. Всё равно у него. Я в этом уверен.

Мысль об этом, как раскалённый прут, загнанный глубоко под рёбра.

Я сижу за столом с нетронутым ужином, когда слышу звонок в дверь. Один раз, потом ещё. Лёгкий, мелодичный, не требовательный. Я уже знаю, кто это, раньше, чем встаю.

Знаю, что проигнорировать не получится. Она будет стоять до последнего, и ждать, когда я открою дверь. Раздраженно ругаюсь себе под нос. Сейчас совсем не вовремя.

Оксана стоит на пороге в приталенном платье, волосы распущены, на лице улыбка. Та самая, отрепетированная, с ямочками на щеках. В руках небольшая коробка, перевязанная красной лентой.

— Привет, — говорит она нараспев. — Ты один?

— Один.

— Тогда можно?

Она уже заходит. Я отступаю, потому что блокировать дверной проём означает разговор в коридоре, а разговор в коридоре означает соседей. Мне сейчас не нужны свидетели ни для чего.

— Что это? — киваю на коробку.

— Сюрприз. — Она улыбается шире. Идёт на кухню, как к себе домой, ставит коробку на стол. — Садись, Антош.

— Оксана. — В моём голосе предупреждение, она его слышит и игнорирует. —