— Значит, меня не сразу к тебе отпустят? — интересуюсь я. — Ну, когда я…

— От тебя зависит, — вздыхает он. — Правила какие-то странные тут…

Он показывает мне знакомую уже полянку и висящие над ней шары, рассказывая о каждом из них. Оказывается, это отдельные «миры», но не настоящие планеты, а кем-то придуманные. Что-то взято из кошмаров, что-то из реальности. Сашка говорит, ему Смерть рассказать разрешила, а я понимаю, что это всё сказка, потому что такого, конечно же, быть не может. Но муж кивает и продолжает свой рассказ.

— Вот смотри, — один из шаров приближается к нам. — Здесь у нас партизаны, но они какие-то очень сильные, видишь? А немцы тупые почему-то…

— Фрицы какие угодно, но не тупые, — качаю я головой. — Они нелюди просто.

— Но тот, кто написал этот мир, никогда не видел, как вешают, как расстреливают, как убивают, зато очень хотел показать партизан героями, — объясняет мне Сашка. — Люди читали его истории, удивлялись и верили им. Из их веры и возник этот мир.

— Значит, они ненастоящие… — задумываюсь я, вспоминая сны о Ладе. — А зачем они?

— Думаю, нам в школе расскажут, — улыбается мой любимый. — Просыпайся, тебе пора.

Мне действительно пора, хоть и совершенно необыкновенный сон приносит очень много информации, но она странная. О ней можно будет подумать и потом, а сейчас я открываю глаза за минуту до будильника и мягко бужу мою Машеньку, гладя её по лицу, отчего она совсем не пугается.

— Сейчас мы Машеньку умоем, — информируя я её. — Оденем мою хорошую да покормим, чтобы кушать не хотелось в полёте, да?

— Да-а-а! — совсем по-детски реагирует она. — Ты как мама…

Я прижимаю к себе эту лапочку, а потом мы идём делать всё то, о чём я рассказала. Оказывается, для внутреннего тепла можно не только быть любимой, но и любить, быть кому-то близкой, согревая своим сердцем. Вот я сейчас согреваю Машеньку, и от этого теплее становится мне самой, по крайней мере, застрелиться не тянет. Правда, и раньше не тянуло, потому что для институтки Лады это было бы большим грехом, а она живёт во мне так же, как и та маленькая девочка.

На завтрак, который у всех нормальных людей ужин, у нас нынче картошка с мясом и сладкий компот из сухофруктов — недавнее, кстати, изобретение, раньше я его не пробовала — ну и хлеба кусочек с собой. Мне очень нужен этот кусочек, когда страшно становится, отчего так, я и не знаю.

— Влада, привет! — вылезает в столовую Танька, она наша комэска. — Готова?

— Всегда готова! — шутливо отдаю ей пионерский салют. — Как погода?

— Новолуние, — коротко отвечает она, отчего я улыбаюсь.

Отсутствие луны и хорошо, и не очень. С одной стороны, летать на ощупь — то ещё удовольствие, а с другой, и нас не увидят, так что есть варианты остаться в живых. Это отлично, а в темноте разберёмся — не в первый раз, были у нас с Сашкой и ночные вылеты. Воспоминание о муже отдаёт тоской и болью, несмотря на то что во сне я и обнять его могу, и поговорить с ним.

Мы выдвигаемся к самолётам. Девчата и улыбаются, и перешучиваются, совсем не думая о том, что могут не вернуться. Я также о том не думаю, потому что меня Сашка ждёт. Мы забираемся в машины, готовясь на старт. Бомбы привешены уже и в держатели, и на бортах, так что сюрпризы несём хоть и небольшие, зато много.

Взлетая, думаю о Машеньке. Я размышляю о том, что ей нужно бы маму, папу, нормальную семью и подальше от авиации. Боится она сильно, и это мне заметно. Ну ещё нет у неё никого, и если со мной что, сломается просто, умрёт внутри себя, как я без Сашки. Жалко её… Просто до слёз иногда… Её семью убили прямо на её глазах, она только чуть не успела, потому и не может прийти в себя, только во мне ощутив близкого человека.

Идём широкой дугой, чтобы вовремя обнаружить опасные для нас зенитки. Концы дуг должны эти зенитки бомбами засыпать, ну а мы по блиндажам работаем, где видят свой последний сон поганые нелюди. И мы должны постараться, чтобы сон стал именно последним.

Вот мы и над целью. На треск наших двигателей ненадолго загораются прожекторы, но тут же гаснут под бомбами, а я, хоть и не вижу почти ничего, прикидываю, где могут быть блиндажи. Но тут с нашей стороны раздаётся выстрел, и внизу вспухает взрыв, подсветив нам линию траншей. Поблагодарив про себя артиллеристов, захожу вдоль и начинаю работу.

То ли девчатам удалось убить все зенитки, то ли нелюди измотаны, но в нас почти никто не стреляет, только мечутся под бомбами, кто успевает. И тут я вижу в отсвете взрывов что-то крупное, стоящее на земле.

— Маша! — зову я в переговорную трубку. — Бомбы ещё есть?

— Ещё одна, — слышу я ответ.

— Не трогай её, — прошу я, заходя на то большое, что увидела.

И вот тут по нам начинают стрелять — как будто весь лес стрельбой взрывается, но бомба уже летит вниз, а я улепётываю изо всех сил моего слабоватого мотора. За спиной что-то очень мощно взрывается, да так, что ударная волна едва не бросает самолёт наземь, но я справляюсь, летя «домой» по прямой. И бензина мало остаётся, и «Утёнок» мой неуверенно в воздухе держится.

* * *

Машеньку увозят в госпиталь — задело её всё-таки, очень уж активно в нас стреляли, а мне ничего, хотя самолёт дуршлаг напоминает. Я глажу её на прощанье, а потом иду звонить дяде Виталию. Я точно знаю, что должна обеспечить Машеньке семью, а он единственный, к кому я могу обратиться.

По телефону соединяют меня быстро, потому что есть у меня такое право, а затем дядя Виталий говорит, что приедет через два часа и мы поговорим предметно. Получается, он довольно недалеко от меня находится, хотя я, например, где мы именно по отношению к Москве, и не знаю точно. Да и не особо это мне интересно — я нацелена на Сашку, а где бить нелюдей, мне, в принципе, всё равно.

Я действительно хочу дать возможность Машеньке дожить до конца войны, потому что сама-то, как я понимаю, сильно вряд ли. Ну и ещё интересно мне, что там так весело сдетонировало от маленькой бомбочки. То есть понятно, я попала, но во что?

Есть у меня ощущение: скоро всё закончится, потому что