по привычке так называем замполитов. Они настоящие комиссары: в одном строю с нами, случается, и гибнут, но рядом, отчего им уважение и почёт от ребят. Вот сейчас Сашка меня к комиссару ведёт, и я знаю зачем. Действительно, чего тянуть — война же вокруг! А так хоть на миг почувствую себя…

— Решились, наконец? — улыбается нам заместитель по политической работе, так сейчас официально называют комиссаров. Он это спрашивает, едва мы входим, даже рта раскрыть не даёт. — Молодцы какие! Итак… — достаёт большой журнал и начинает его листать.

Да, не будет у меня белого платья, танца и множества гостей, но разве это важно? Важен мне только мой Сашка, ставший за год кем-то очень-очень важным для девочки Влады. Поэтому мы становимся рядом друг с другом, а комиссар начинает процедуру заключения брака.

— Влада Иванова и Александр Евстигнеев… — начинает он.

Здесь всё не так, как во сне институтки. Нас о согласии не спрашивают — и так понятно — только объявляют мне, что я теперь Евстигнеева, ну и что мы муж с женой отныне. Одна семья… При этом я немного страшусь того, что должно последовать, но Сашка всё-всё понимает, я вижу это.

А затем начинается праздник в наших небольших домиках, где лётный состав обитает. Они будто заглублены в землю, отчего сверху и не видны вовсе. Тоже кто-то умный подумал. Очень приятно чувствовать заботу начальства, просто ух! Ну вот, приходят ребята, девчата подтягиваются, появляется нехитрое угощение, даже вино.

— Горько! — звучит в домике, потому что на улице празднества запрещены.

Но нам не страшно, потому что под этот крик мы целуем друг друга долго-долго, а вся эскадрилья радуется тому, что мы решились. На самом деле это же Сашка решился, потому что ведь парень девушке предлагает, а не наоборот. А я давно была готова, это же Сашка! Когда он сумел стать для меня всем на свете, я и не знаю… Но мне вручают ещё один подарок. Раскрыв треугольник письма, я понимаю: тётя Зина всё знала, потому что пишет она о том, что очень рада произошедшему. Но так как всё только сегодня случилось, значит, написала она очень заранее.

Праздник стихает, и я чувствую, что приходит тот самый момент, который «брачная ночь». Мне немного страшно, но Сашка гладит меня успокаивающе. Я действительно успокаиваюсь в его руках, стараясь не думать о том, что меня ждёт. Почему у меня именно такая реакция, я не особо и понимаю, зато Сашка, кажется…

— Мы не будем спешить, — негромко произносит самый лучший мужчина на свете. — Это от нас никуда не убежит, а ты пока не готова.

— А вдруг готова, только боюсь? — улыбаюсь я в ответ.

— Если боишься, то пока не надо, просто полежим, — отвечает он мне.

И вот лежим мы рядом в одной постели, обнимая друг друга, а я понимаю, что совершенно счастлива. Мне очень радостно оттого, что со мной рядом Сашка, так нежно меня сейчас гладящий. Он объясняет мне, что меня нужно много гладить, чтобы я не так боялась, и я киваю ему, потому что я послушная. Сегодня у нас самая середина лета сорок второго года, и сегодня я стала очень счастливой. Наверное, самой счастливой на свете, потому что ни в жизни, ни во сне никогда такого не испытывала. Я действительно очень счастлива — именно с такой мыслью и засыпаю в его руках.

* * *

У нас всё, конечно, получается в конце концов, и я вновь испытываю ярко-звёздное счастье. Мне кажется, нет никого счастливее меня на всём белом свете, ведь у меня есть Сашка! Пусть вокруг война, но мы счастливы сейчас, мы вместе и, кажется, навсегда. Но война…

Мы летаем, летаем днём и ночью, потому что Красная Армия идёт вперёд. Медленно-медленно, но идёт. И вот однажды после вылета нас с Сашкой зовут в штаб. Предчувствие у меня не самое хорошее при этом, я даже задумываюсь о том, не решили ли нас… как маму? Но, думаю, нет, тут что-то другое. Встречает нас комиссар, глаза у него грустные, отчего сердце моё ёкает.

— Влада, присядь, — мягко произносит он, и я понимаю. Трудно было бы не понять, на самом деле.

— Тётя Зина? — тихо спрашиваю я.

Он протягивает мне серый конверт и треугольник. Я сначала открываю треугольник… Я знаю эти письма, сама такое же писала для тёти Зины и для Сашки тоже. Это так называемое «последнее письмо», возможность попрощаться с родными. Вот я открываю его, вчитываясь, и не замечаю текущих по лицу слёз. Не будь Сашки, я теперь осталась бы опять одна, но обнявший меня муж…

Пронизанные тёплой лаской слова той, что подарила мне немножко тепла. Она так и не стала мамой, но была очень близкой, поэтому её гибель заставляет меня плакать. Вокруг война, и все мы смертны, я знаю это, но так тяжело на душе, когда смерть забирает именно близкого. Да и друга тоже, сколько мы уже их похоронили…

Мы сидим с Сашкой в нашей комнате. Он обнимает меня, а я рассказываю ему о тёте Зине — и той, что согревала меня здесь, и той, что жила во сне. Во сне, кстати, девочка Лада, да и я с ней, прошли довольно объёмный курс полевой медицины, спасибо тёте Ире за это, теперь я многое знаю. Но сны продолжаются в каком-то другом месте под названием «Тридевятое», будто в сказке какой, а я просто живу и воюю. Так страшно мне сейчас за Сашку…

Когда-то давно, во сне, институтка Лада составляла список, за кого молиться, а у меня теперь совсем другой — за кого мстить. И никто из них ещё не отомщён, никто! Пока по земле ходит хоть один Фриц или Ганс, они не отмщены! Поэтому я буду убивать этих проклятых гадов, пока дышу, пока бьётся моё сердце, пока держу ручку управления.

Но всё проходит, и мы снова летим убивать «фрицев», просто уничтожать их. Срываемся в атаки, не давая бомбардировщикам подобраться к бойцам, ловим истребители, прикрываем своих. Иногда Сашка ругает меня за безрассудство, но чаще молча обнимает. Вылет за вылетом добавляет нам маленьких побед, и растёт череда звёздочек на капоте моего ястребка.

Кажется, совсем недавно юная Влада проводила в первый раз рукой по обшивке самолёта, и вот я уже яростно вгрызаюсь в несметные полчища воздушного флота нелюдей. Состарила меня война… Я перестала бояться чего бы то ни было, только вот за Сашку беспокоюсь до паники, но