справляться самим. По словам мастера Ао, здесь осталось несколько деревень в паре ли от Стены. Они разводят скот и запасают на зиму поленья, но не думаю, что это можно назвать хорошей жизнью.

– Этих людей бросили.

– Да. Их место в Старой Цзянь, никто не готов возглавить их и нести за них ответ. Люди без императора все равно что дети без родителей. Отвергнутые и потерянные, они вынуждены выживать и молиться, чтобы боги наконец обратили на них свой взгляд.

– И где-то здесь бродит Великое Бедствие Пустоши, – сощурив глаза, произнес Цин Вэнь.

– Да.

10. Буддийский монах

Они простояли на Стене чуть больше трех кэ, всматриваясь в раскинувшуюся перед глазами белую пустошь Старой Цзянь. Фан Лао чувствовал, что хочет сделать Цин Вэнь: перемахнуть через зубья и что есть сил броситься вперед, к Северным горам. Но он не сделал этого, стоял подобно скале на холодном ветру и не обращал внимания на снежинки, покрывающие его голову и плечи.

Наконец, повернувшись к Фан Лао, Цин Вэнь произнес:

– Давай вернемся в Цинхэ. Я еще не готов ступить на земли Старой Цзянь.

Заклинатель не стал отговаривать, подошел к двери башни, достал мел из рукава и нарисовал на ней те же символы, которые были на двери мастерской. Приложив ладонь к древесине, он влил в знаки свою ци, и те, как и в прошлый раз, вспыхнули белым светом, заплясали над головой и растворились. Только после этого Фан Лао толкнул дверь и вместе с Цин Вэнем оказался перед мастерской темного заклинателя.

– О, вы уже вернулись! – воскликнул господин Шэн, удивленно взглянув на снег на волосах и одежде. Впрочем, тот быстро растаял.

– Благодарю, господин Шэн, мы узнали все, что хотели.

– Надеюсь, я смог вам помочь.

Напряженно улыбаясь, он провел нежданных гостей к воротам и с поклоном распрощался.

– Мой принц, что же мы узнали? – поинтересовался Фан Лао, сощурив глаза.

– Убийца – простой человек, не заклинатель, однако явно разбирающийся в этом, пусть и поверхностно. И его цель – Хэгун.

– Хорошо. Куда ты хотел меня отвести?

– Идем, – тут же вспомнил Цин Вэнь и повел наставника вдоль улицы. – Нин-гэ, может ли человек стать заклинателем без чужой помощи?

– Это возможно, – признался Фан Лао и вздохнул, – но сейчас едва ли. Как я и сказал, все записи были утеряны во время Цзяньской резни. Собрав остатки сведений, человек лишь навредит себе. Хотя ради молодости и сотен лет жизни люди готовы презреть опасность.

– Так сколько же лет Нин-гэ?

– Достаточно, чтобы зваться твоим наставником, – вновь ушел от ответа заклинатель. – Как правило, подготовку начинают в возрасте одиннадцати лет, а уже ближе к восемнадцати становятся заклинателями. Мы стареем, но медленнее обычных людей – условно, пятьдесят лет для нас все равно что пять.

– И столько же лет самому старшему заклинателю?

– Им до сих пор остается мудрец Ао, – признался Фан Лао. – До этого он просто был известен под другими именами. Он родился еще до появления Цзянь и семи Царств, застал Желтого императора[65] и служил при его дворе.

– Разве заклинатели могут столько жить?

– Если знать, как поддерживать тело в молодости, душу – в чистоте, а разум – в ясности. Немногим это под силу. Заклинатель, привязываясь к обычному человеку, вынужден смотреть, как стареют супруг и дети, а сам же остается юн. Можно считать это наказанием за длинную жизнь. Ему подвержены и боги. Только демоны не испытывают ни радости, ни любви, ни горя и привязаться ни к чему не способны.

– Значит, и Нин-гэ собирается прожить столько же?

– Кто знает, – растерянно ответил Фан Лао. – Жизнь отмерена нам судьбой, сколько Небеса дадут, столько я и проживу.

– И не боишься, что все, кого ты знал, однажды умрут?

– Почему же я должен бояться, мой принц? – удивился Фан Лао. – Я просто дождусь, когда их душа очистится и переродится, и вновь познакомлюсь с ними.

– Но разве они будут теми же людьми, которых ты знал?

– Нет, но разве это и не к лучшему? Все в мире непостоянно, иначе жить стало бы скучно.

– И правда, – усмехнулся Цин Вэнь, и его лицо просветлело.

– Так к кому мы идем?

– Это человек из Хэкоу, но уже несколько лет как живет в Цинхэ и управляет винным рестораном.

– Не думал, что это возможно, – изумился Фан Лао.

Выходцев из Хэкоу, самой северной из четырех империй, здесь встречали редко. Поговаривали, что все они моцзя, которые пытаются выглядеть как люди: носят черные плотные одежды и скрывают нижнюю часть лица тканью. К ним относились настороженно, так что для Фан Лао было удивительным, что кто-то из народа ядэ смог прижиться в Цинхэ и открыть свой ресторан.

– Он поставляет лучшие вина во всем Юйгу и даже зарекомендовал себя во дворце. Вино, которое мы пили, – его.

То вино и правду было хорошим, но слишком крепким для заклинателя.

Неспешно шагая по цветущим улицам Цинхэ, Фан Лао не мог не заметить, насколько сильно столица Юйгу отличается от столицы Хуашань. Цинхэ пронизывали каналы одноименной реки, тогда как все города Хуашань стояли в гористой местности и дома словно стремились дотянуться до неба. Еще до падения Великой Цзянь Цинхэ процветал, а с началом правления Хэ Ланцзяна стал средоточием торговых и военных кораблей. В противостоянии с Лаху империя Юйгу одержала победу, подчинив Великую реку Шэнмин от Южного моря до гор Лунбэй, и теперь распоряжалась всем на Великом Водном Пути.

Столица располагалась на равнине с редкими холмами, многие из которых были древними курганами времен семи Сражающихся Царств. Дома красили в белый, колонны складывали из темно-красного камня, а черная сверкающая черепица изгибалась по краям крыш подобно хвосту игривого дракона. Множество мостов пересекало каналы, по которым плыли лодочники с длинными бамбуковыми шестами и доули[66] на голове.

Теплый ветер мчался над садами, играясь с нежно-розовыми цветами магнолии. На фоне белых стен кроны напоминали росчерк черной туши с розовыми каплями-бутонами.

– Нин-гэ, где ты еще был? – вдруг спросил Цин Вэнь.

– Я путешествовал по Хуашань и Лаху. Мой отец родом из Хуашань, но не любил сидеть на месте.

– Не припомню, чтобы там была распространена фамилия Фан.

– Он носил фамилию Цян.

– Цян? – переспросил Цин Вэнь. – Знатная семья, которая пала четыре года назад? Их начала постигать одна неудача за другой, пока они не разорились и не стали обычными земледельцами, что рады и медной монете.