— А почему — именно тут? — поинтересовался я. — В смысле — в Первой Когорте? По идейным соображениям? Если я всё правильно понимаю — ваши должны вокруг «Славутича» кучковаться. «Быть воином — жить вечно», и всё такое…

Рогов двумя пальцами вынул из упаковки шоколадный рулетик и целиком запихал его в рот. Мощные челюсти заработали, перемалывая пищу. Потом инструктор довольно бесцеремонно взял со стола бутылку с минералкой, отвинтил крышечку и запил.

— Я Советского Союза не застал почти, — пожал плечами он. — Какие уж тут идеи? Дружба народов — это замечательно, но когда вне зависимости от заслуг ты имеешь право на два стаканчика бесплатного кофе в неделю, и практически все твои бонусы по-коммунистически делятся на всю когорту… Ну, такое. Сейчас как инструктору мне это выгодно. Всему подразделению в целом — это тоже выгодно и практично. Но когда я на боевых — меня это бесит как отдельно взятого бойца.

— Тогда — почему?

— Во-первых, Грабовскому я многим обязан, — пояснил Рогов. А потом вдруг выдал то, чего я ожидал от него меньше всего: — Во-вторых… Сорока, ты когда-нибудь влюблялся?

Зараза! Вот зачем он так? Нормально же сидели! Я молча смотрел на него, он — на меня. Повисла неловкая пауза.

— А у неё, у неё на окошке — герань,

У неё, у неё — занавески в разводах,

У меня, у меня на окне — ни хера,

Только пыль, только толстая пыль на комодах… — внезапно хриплым и звучным голосом пропел Рогов.

— Высоцкий, — кивнул я. — Пронзительная песня. Я тоже раньше в основном наших слушал. Высоцкий, «ДДТ», Цой, «Наутилусы». «Аквариум». Еще Чайфы, «Сплин», «Би-2»…

— А потом? — заинтересовался инструктор.

— Senden Daha Güzel… — проговорил я на распев.

Петь я не очень умел. Не было у меня такого хриплого и звучного голоса, как у Высоцкого или Рогова. Обделила мать-природа.

— Это чего? Это же не по-белорусски? — поднял бровь мой собеседник.

— Нет, не по-белорусски, конечно. Турецкий рок, — ответил я, сдерживая улыбку. Никогда не мог поверить, что для некоторых русских белорусский язык звучит как иностранный. — Группа «Duman». Прикинь, на свете есть турецкий рок! А еще — израильский и индийский. Про японский я вообще молчу. Черта с два я про это бы узнал, если бы не… Хм! Она такую экзотику слушала — закачаешься.

— В турчанку, что ли, влюбился? — удивился Рогов. — Или в еврейку?

— Вообще-то, она, наверное, датчанка. Хотя по паспорту — белоруска, а родом — из Прибалтики, — я почувствовал, что у меня по спине бегут мурашки, а сердце начинает биться быстрее.

Я даже разозлился: так тщательно заметать всю эту сентиментальность под ковер, чтобы опять засрать себе мозг из-за одного случайного вопроса? Это уже напоминало что-то вроде болезни. Но я так-то большой мальчик и давно научился с ней справляться. В конце концов — если ты идиот, то это не приговор! С этим можно жить. Живут же люди с диабетом или, например, с простатитом, и ничего.

И вообще — я в космосе. Всё. Тема закрыта! В конце концов — мы Рогова обсуждаем и его сердечные дела, а не мои девиантности.

— Лазарева, — проговорил я, старательно переводя тему и улыбаясь. — Видная женщина! Знаешь, почему она спустилась вместе со мной в трюм?

— Ну, ну⁈ — он даже не стал отрицать моих догадок по поводу красивой строгой медички.

— А комбезы ваши она увидела, — мне было смешно. — Доктор как узнала, что там один атлетичный старший сержант в берцах и трусах рассекает, так сразу саквояж стала собирать и решила, что дежурной бригаде точно требуется усиление.

— Что — серьезно? — он просто сиял. А потом вдруг задумался: — А тогда — чего она? Если я ей реально нравлюсь, то — чего она⁈

Меня всерьез начал разбирать смех. «Чего она?» — вечный мужской вопрос! «Если бы мы знали, что это такое, мы не знаем, что это такое» — так, кажется, сказала одна из величайщих женских философов.

— Может — из-за возраста? — продолжал рассуждать вслух старший сержант. — Но знаешь, Сорока, здесь примерно через год вся разница теряется. Плевать становится на возраст. Сорок, шестьдесят, девяносто лет было на Земле до вербовки — ну, и что? Легионеры живут одной жизнью, в одном ритме. Смотреть начинают по заслугам, по характеру, вообще — как человек себя покажет. Да и здоровое молодое тело многое значит… Все, что пережил до того, как поступил в Легион, через несколько месяцев службы начинает казаться зыбким, туманным, на первый план выходит новая жизнь и новый опыт, понимаешь?

— Думаю, скоро пойму, — кивнул я. — Тут две недели прошло, а у меня уже башка от впечатлений разрывается.

— Хе-хе… Это ты еще «Ломоносов» не видел и на боевые не ходил! — многообещающе проговорил он. А потом встал и хлопнул меня по плечу своей огромной ручищей: — Вообще-то — спасибо тебе, Сорока. Ты мне настроение здорово поднял! Если она и вправду… Слушай, я просто цветы ей подарю и скажу: «Давай встречаться!» Говорят, иногда это работает. А не получится — да и черт с ним. Вернусь в штурмовую центурию!

— Может, и сработает, — сказал я. — Кто их разберет, этих женщин.

* * *

Глава 11

Есть место пафосу

— Они согласились, — сообщил мне Палыч, сияя как ясно солнышко.

Все рекруты в аккуратно выглаженных чистых комбинезонах, с красными ломиками на портупеях и одинаковыми брезентовыми вещевыми мешками огромного размера в руках ожидали своей очереди. «Чапай» последним из больших десантных кораблей пристыковался к «Ломоносову», вот-вот мы должны были перейти на борт дредноута.

— Мне накинули десятку и обещали ее подлечить! — радостно продолжил Длябога.

Я врубался в его слова с трудом. Он что-то говорил мне такое, про то, что собирается подгрести к Грабовскому с какой-то идеей, на которую его якобы сподвиг я, но больше темнил и отмалчивался. И вот теперь — решил выдать удивительную информацию.

— Десятку? — переспросил я. — Десять лет, в смысле?

— Ага! — закивал он. — Представляешь — сработало! Командор связался с Доминионом и получил гарантии, что Викусю подлечат!

— Викусю? — переспросил я. — Внучку, что ли?

У него было пять внуков, у Палыча. Он любил их без памяти и рассказывал про старшую Олюсю, которая обожала лошадей и конный спорт, про Сеньку и Петьку — пацанов-близняшек, которые разносили деду всю хату с большим удовольствием, про красавицу-Алесю, которая танцует и поет, и про талантливую