с потерянной Джоан, окружённой равнодушными игроками, – кольнула Анну жалостью, одновременно включив у обоих мужчин гримасы брезгливого пренебрежения. Хенрик дёрнул плечом:

– Sex is always good for sales[45].

Серия Bulls дала короткую передышку – просто быки, без постановочных измышлений. Множество породистых быков-производителей. В них было что-то от рембрандтовских офортов. Женские ню в ужасающем разнообразии Снов, начинавший злиться, пролистал не глядя, словно боялся позволить глазу увязнуть в этой густой живописной массе из плоти и лиц раньше, чем выудит из неё то, что искал.

Их оказалось немного, особенно если принять во внимание индустриальную Хенрикову плодовитость. Наверно, чуть больше десятка – портретов сыновей, отроческих и детских, дублей и вариантов при разном свете, мгновенно притягивающих внимание отражённым в них взглядом отца-художника – увлечённым, взволнованным, творящим и разгадывающим в то же время собственное творение, в котором он то узнавал себя, то удивлялся его отдельности, самоценности. Лучшим был оригинал того самого, первого из увиденных Сновым портрета серьёзного мальчика лет десяти. Net net: финальное сальдо, крупица чистого золота, которую он извлёк из глинистого пласта сопутствующей породы. Всё остальное тянуло разве на то, что дилеры зовут на своём жаргоне “крепким салоном”: редкие взлёты, провалы, инерция, несомненное мастерство – но ни одна из этих работ не смогла бы заставить Снова застыть посреди дороги.

Между репродукциями в каталогах вклеены были чёрно-белые снимки. Семейный пикник под старым платаном: хлеб, вино, вода, виноград. Скатерть в солнечных пятнах. Пустое песчаное побережье. Громадное блюдо устриц в бельгийском баре. Струйки искрятся в летних лучах, отцовские руки обхватывают за плечи: в высокой траве двое голых детей. Их рисунки. Стихи Джоан.

В Бургундии Хенрик оставил двухсотметровую студию, здесь кое-как приноровился работать в саду под газебо.

– I stepped on a cobra this morning[46].

Неудивительно – рядом кокосовая плантация.

Сканируя ревниво сновские предпочтения, Хенрик принялся расставлять большие портреты в послушную очередь вдоль протяжённых перил террасы, пока Александр, примостившийся на полу у стеклянного столика, потянулся к маленьким, темперой написанным на морской гальке. Джоан, едва заметив, ловко пресекла его поползновение: dear, look[47] – в небольшом бассейне у крыльца кто-то громко чавкал – золотые рыбки! Величиной, между прочим, с хорошего карпа – hey, naughty boy, shall we feed them?[48]

Хенрик, видимо, тоже проголодавшись, спросил, умеет ли Анна готовить борщ:

– I'd love to try it once. It must be green, right?[49]

С неба упал синий вечер, прошитый зуммерами комаров. Джоан предупредила с тревогой, что комариный укус может быть опасен не на шутку: где-то в Сануре тлеет очаг лихорадки денге. Опутывая стену живым узором, на ночное дежурство стягивались гекконы. Стоило отвлечься или моргнуть, неподвижный рисунок резко менялся, как между вспышками стробоскопа.

Хенрик вернулся из дома с парой ракеток для бадминтона и протянул одну из них Анне. Щёлкнул кнопкой на рукоятке и сделал широкий взмах. Слабый разряд пробежал по сетке, и в тёмном воздухе вспыхнуло и погасло крохотное созвездие.

– Would you like to go to piano concert? In Tugu, next Sunday.

– Who's playing?

– Well, I wouldn't expect any big stars here in Bali… Don't know, really. Some Polish guy.

– That's fine then. He'll probably play Chopin.

– Let me check the programme… Chopin and Chaikovsky – you guessed it. Оne more Smirnoff on the rocks, Nikita?[50]

Он разделил со Сновым остаток водки. Куантро тоже кончился, а вместе с ним замороженная маргарита, которую пили Джоан и Анна. Хенрик предложил пройтись до ресторана на пляже.

– It might be windy, dearest[51], – проворковала Джоан, набрасывая Анне на плечи пашмину из белого кашемира.

Хенрик, наблюдавший эту сцену, улыбнулся ей с явным поощрением. Собственно, для него она и была разыграна. Взглядом он осторожно дал Анне понять, что их с Джоан брак многое допускает. Снов разговаривал с Александром и ничего не заметил. И слава богу. Она его любит, и он её муж. А это всего лишь флирт. Вполне безобидный – они же светские люди.

10

Столик для них накрыли у самой воды, но океан, скраденный темнотой, напоминал о себе только гулом и напитанным солью ветром. Поёжившись, Джоан призналась Анне, что предпочла бы для жизни Убуд: как все коренные жители региона, она питала мистический страх перед цунами. Каких-то пять лет назад на Суматре разом погибли сто восемьдесят тысяч человек; на Анну, ожидавшую тогда рождения Александра, эта трагедия произвела ужасающее впечатление. Вот почему изо дня в день, половину времени жизни, балийцы, следуя идее sekala-niskala[52] – видимого и невидимого, – чествуют своих бесчисленных богов и заклинают демонов смирить нрав, поочерёдно преподнося тем и другим пищу и подарки в маленьких корзинках. Тёмных прибрежных духов кормят и одаривают щедрее, подкладывая в плетёнки деньги и сигареты.

Хенрик сделал общий заказ – ассорти местных блюд на подносе и четыре пиалы супа buntut. Очень пряный, да и вообще превосходный, он был приготовлен на крепком бульоне из обожжённых бычьих хвостов. Александр, как обычно, сам заказал себе шашлычки в соусе из арахиса. Порции были большие, остатков еды хватило на пару увесистых догги-бэгов. Обе собаки в разное время были подобраны Хенриком на этом же самом пляже. К объедкам, щедро приправленным чили, они были приучены с младенчества.

В полночь кафе закрывалось, пора было расходиться. Сновы проводили новых друзей до виллы, и, перед тем как расстаться, Хенрик сунул в холщовую сумку Анны продолговатый свёрток.

Втроём они добрели тёмной улицей до освещённого пятачка, где останавливались такси. Несмотря на позднее время, под фонарями “летучая мышь” работал развал. Порывшись немного, выбрали кукол из дерева и рыбацкую лодку с шёлковым парусом для переделкинской комнаты Александра. У первой, настенной, куклы с рыбьим хвостом и золочёной короной на темени руки были сложены у груди в индуистском приветствии. Вторая, крылатая, с простёртыми руками, на тонких невидимых стропах подвешивалась к потолку. Ещё покопавшись, взяли пару гаваек из мягкого хлопка – красную детскую, с джунглями, и мужскую с неодинаковыми, белыми по чёрному полю геккончиками: трафаретный рисунок перед окраской был нанесён воском вручную.

Александр Никитич, похорохорившись, мирно заснул на руках у отца.

Утром, развернув подарок Хенрика, Сновы нашли под серой бумагой маленький холст с белым быком. В знак благодарности Анна сварила для Хенрика борщ, объездив перед тем половину острова в поисках нужных ингредиентов. Свёкла обнаружилась в Семиньяке, в модном веганском баре, где из неё выжимали сок, стоивший вдвое дороже, чем манговый. Вместо сметаны в Сануре