расположился саратовский князь Гагарин Александр Поликарпович с нотариусом и двумя стряпчими, маркграф Урусов, как всегда, сел лицом к двери, а торговый старшина Усманов держал перед собой счёты и молчал с лицом человека, которому пытаются продать гнилые помидоры.

Замысел наследника не отличался особой хитростью. Марат вёл дело к тому, чтобы Гагарин выкупил доли маркграфа и торгового старшины и стал единственным его партнёром вместо двух неудобных. Саратовский князь два года подбирался к перегонному делу и искал выход на Письмянку, так что предложение само шло ему в руки.

Когда в помещение вошёл Адель Рустамович, все остолбенели. Шёл он сам, без палки, в парадном тёмном костюме, и борода его была подстрижена. Урусов поднялся первым, за ним встал Усманов, уронив счёты. Стряпчие с горестными минами осознали, что сделка сегодня не состоится, и бонуса за подписанный договор можно не ждать.

Один только Марат не встал.

Я не сводил с него глаз: всё остальное в этой комнате уже перестало иметь значение. Сын увидел прежде больного отца на ногах, и первое выражение, что пробежало по его лицу, к радости не относилось. Себя он на этом уличил, и стыд его обжёг. Секунда на это и ушла, и поднялся Марат позже всех. Паузу засёк каждый за этим столом.

По информации Коршунова отца он лечил честно: сперва своими лекарями, потом приезжими, и приговор старику вынесли именно они. Целителя нужного ранга Марат достать не мог, таких мало, гильдейские разгромлены, прочие прикормлены сильными родами. Вина его была не в бездействии, а в том, что он поверил приговору раньше срока и перестал искать. Полгода он не столько ждал отцовской смерти, сколько привыкал быть хозяином, и, насколько я мог судить, привык на отлично.

Изучая его лицо, я уверился, что отца он любил, а за полгода полюбил ещё и власть, и в ту минуту это сказалось. Стыд был настоящий, тут ему не откажешь. Сам он объяснил себе просто: сорвался один раз, с кем не бывает. Никакого срыва не было. Человек переменился и себе заметил это слишком поздно.

Главное же, я сделал то, чего он не смог, и это для княжича оказалось обиднее вдвойне.

В чужую семью я не полезу. Адель Рустамович разберётся с сыном сам, и решать тут будет характер старика, а не мои желания.

Гагарин пересчитал новую расстановку за минуту, и я видел, как он это делает: дважды провернул кольцо на правой руке, снял очки и протёр. Долю выкупить уже не получится. Он остался ни с чем.

Скандала не вышло, угроз тоже. Саратовский князь имел репутацию человека, который не воюет дружиной, он давит правом и казной, а тут надавить стало нечем. Он первым поздравил старика с выздоровлением, коротко и без заискивания в голосе, а в дверях, поравнявшись со мной, остановился.

— Завод как стоял, так и стоит, — очки он так и не надел, а глядел мимо меня, в окно. — А князь теперь вам должен. Посмотрим, как ему это понравится через год.

Я промолчал, и он вышел, не дожидаясь ответа. Из всех, кто сидел за тем столом, понял всё до конца он один. Я поймал себя на неприятном уважении к сухопарому крючкотвору из Саратова.

Марат потерял возможность тормозить ремонт, и деньги на него вскоре будут собраны со всех трёх партнёров. Вторая причина простоя никуда не делась и Альметьевску не подчинялась: Баку по-прежнему не слал ремонтных бригад.

Всю зиму Коршунов искал имя того, кто тормозит ремонт. Имени он не нарыл, лишь общее направление. Задерживают заявку не в канцелярии и не в бухгалтерии, нить уходит выше, к самому хану. Твёрдых доказательств не имелось, лишь кое-какие обмолвки и мелкие нестыковки.

Мои мысли переключились с прошедшей ситуации в Альметьевске на другую тему. В конце января Германн Белозёров положил передо мной расчёт компенсаций помещикам, сделанный межевыми комиссиями.

Февраль ушёл на подготовку. Комиссии работали на износ, годных и честных землемеров втрое меньше нужного; при каждой стояла пятёрка солдат с офицером, а впереди по деревням шли выездные судьи, чтобы запуганный мужик знал, к кому идти, раньше, чем к нему придут с договором.

Первого марта указ вступил в силу.

Вблизи это выглядело почти буднично. Комиссия приходила в деревню, мерила и делила землю по дворам, и каждый из них расписывался за свой надел на отдельном листе. Лист и есть вся реформа: пока он не подписан, мужик по-прежнему живёт на барской земле.

За первый месяц случилось всё, что я предугадал, когда объявлял указ. Ошибся я только с размахом.

Комиссии совершали ошибки. Мерить приходится быстро, землемеров не хватало, ошибались и в пользу казны, и против неё, и первое злило меня сильнее: обиженный мужик пойдёт не в суд, а к соседу чесать языками через плетень, и через неделю все окрестные деревни будет знать, что княжеские людишки мухлюют и хитрят.

Во многих деревнях произошло аномальное количество пожаров. Помещики, у которых указ забрал дармовые руки, отыгрывались на подписавших первыми: горели дома, сараи и стога у самых расторопных дворов. Расчёт старый: подписавший должен стать в деревне не примером, а зловещим предупреждением. «Хочешь закончить так же? Тогда подписывай бумажку». Кое-где занялось и с обратной стороны: мужики, решившие, что теперь можно всё, пустили красного петуха на барский двор.

В сорока с лишним деревнях не подписали ни единого листка. Механизм везде один: староста кормится с барской руки и передаёт мужикам господское предостережение, а священник добавляет с амвона, что земля дана Богом барину и брать её грех. Против княжеской бумаги это работает лучше любой угрозы, потому что она далеко, а те двое рядом.

Поджигателей я велел судить вместе с помещиками, которые их послали, публично. Снимать суд я поставил людей Суворина. Другого способа объяснить деревне, что государь сильнее и старосты, и его покровителя, я не знаю: надо показать ей барина, который утратил безнаказанность.

Случилась ещё одна афера, и она мне почти понравилась. Землю попробовали скупать у вчерашних крепостных через подставных лиц: подойти к мужику, который надел получил только что, а денег не видел никогда, дело нехитрое. Разбилась схема о мой же указ, потому что дворянин, не попавший в земельный разряд, землёй владеть не может. Скупщики остались с бумагами и без формального права на землю. Разрядный приказ поймал попытку и показал её при всех, и впервые стало видно, что две мои реформы согласованно работают друг на друга.

Другая сторона того же дела касалась не мужиков,