за такую ночь никто не заработал ни копейки. Ватажник приходит за ценным грузом, а не чужими причалами. В городе рассудили просто: хотели взять караван, не сумели, обозлились и сожгли. Искать объяснение получше было некогда — город тушил, считал убыток и ставил караул.

Списать-то списали, а порт всё равно вооружили в четыре дня. Считал князь Аничков не то, повторится ли: этого не знал никто. Считал он, во что обойдётся ошибка. Если ночь была единственной, всё поставленное пропадёт впустую. Если не единственной, второго такого пожара город не переживёт. Из двух убытков правитель выбрал меньший.

От левого берега на подходе к причалам вывели отбойный бон — связку брёвен на цепях, поставленную наискось течению, чтобы всё, что идёт самосплавом, разворачивало на отмель; русло он не перекрывал, и транзит ходил мимо, как ходил. На портовых кранах поставили прожекторы, на верхнем причале и у зернового ковша — по пулемёту, за элеватором развернули миномётную батарею.

Буксиры к тому времени уже начали пропадать, и защищать в них взялись то, без чего судно встаёт: два самых крепких обшили железом по рубке и машинному отделению. В десяти километрах выше, на правом берегу, посадили пост с магофоном и сигнальной ракетницей, а по гребню Жигулей растянули цепочку наблюдателей: горючего это не ело вовсе, а видно оттуда дальше, чем с любого здания.

Одного дозора было мало по той же причине: увидеть не значит остановить, и на ракету кто-то должен был выходить. На ночь стали держать под парами катер, чтобы успеть к корпусу раньше, чем его запалят. Пятнадцатого сигнал дали впустую, приняв за брандер плывущее дерево. Катер сходил, никого не нашёл и сжёг всё горючее, что ему было отпущено на ночь. На широкой воде в темноте чёрная баржа не видна и с двадцати шагов, так что надеяться приходилось не на катер, а на бон.

Шестнадцатого пост дал ракету вовремя. Прожекторы взяли корпус за километр, миномёты положили по воде полтора десятка мин и не попали ни разу по цели, идущей с течением. Остановил его бон. Брандер развернуло и посадило на отмель, где он и сгорел, не дойдя до причалов, а дежурная лодка к нему так и не подошла: отвести горящую баржу баграми способен только тот, кто согласен встать к ней вплотную, а желающих не нашлось. Гидромантов на воду не пустили. После ночи на двенадцатое берегли их на случай второго пожара в элеваторе, который мог оказаться для Самары последним.

Восемнадцатого неизвестные пустили сразу два брандера, с разных концов плёса. Первый сел на ту же отмель, второй прошёл мимо бона и занял одну баржу из разведённых вдоль берега. На этом попытки пускать такие горящие суда кончились. В Самаре решили, что размен перестал окупаться, и были правы наполовину: жечь по одной барже, теряя за неё две, действительно невыгодно.

Настоящая причина заключалась в другом, и в городе её знать не могли. Тому, кто платил за эту войну, Самара требовалась целой: он собирался её забрать, а не сжечь. Когда он узнал, что нанятые по его приказу душегубы едва не спалили элеватор — то самое, ради чего всё и затевалось, он сразу спустил им новые инструкции.

Миномёты после шестнадцатого молчали до конца войны: стрелять по воде больше не пробовали, а других целей им так и не досталось.

Самарский порт отстояла. Реку — нет.

Аничков удержал то, до чего дотягивалась его сила, и две недели считал, что этого хватит. Правду понял он позже, и не благодаря одному конкретному случаю, а благодаря целой россыпи. Разбойник берёт то, что можно продать, и уходит. Эти топили буксиры вместо того, чтобы их угонять, жгли причалы, за которые никто не даст ни копейки, и ни разу не тронули чужого груза, идущего мимо, всегда выбирая лишь суда, направляющиеся в Самару. Иными словами, воевали не ради добычи. Воевали ради того, чтобы хлеб не ушёл из Самары ни по воде, ни посуху, и противник действовал чужими руками.

Удерживать реку оказалось нечем, и упёрлось всё не в оружие, а в горючее: прожектор светит от движка, катер зависит от мотора, и то и другое ест солярку, а купить её в тот год было непросто. Два патрульных катера дружины выходили две ночи в неделю: на большее не хватало нормы. Угадать, какие это будут ночи, было нельзя. Двести километров ночной реки так не перекрыть: огневая точка стоит там, куда её поставили, а лодка должна патрулировать всегда, чтобы быть эффективной.

Движение по реке при этом не встало. Мимо Самары как ходили, так и ходили чужие караваны: снизу тянули бакинское горючее на Казань и Нижний Новгород, сверху шло железо, лес и соль. Ватаги их не трогали, потому что платили им за одну Самару, и на реке это поняли в первую же неделю. Чужие буксиры проходили Луку ночами, не сбавляя хода и не приставая, а вахтенные глядели на дымы у левого берега как на чужую грозу. Хозяева этих грузов сидели по всей реке, от Астрахани до Нижнего, и каждый из них, получив доклад капитана, считал в уме одно и то же: пока горит сосед, стоит промолчать, а вот своё плечо, пожалуй, пора брать под усиленную охрану, мало ли что…

Тогда князь Аничков направил дружину вдоль воды, верхом и пешком: горючее берегли для катеров. Она обшаривала затоны, брала мужиков, которые накануне продали ватаге хлеб или сдали сарай под ночлег, и к двадцать пятому прибрежные деревни перестали разговаривать с княжескими людьми вовсе. Где ночуют лодки, князь больше не узнавал ни подкупом, ни угрозами. С гребня Жигулёвских гор видели много и вовремя, вот только бросать в бой было некого и не на чем.

Пока в порту ставили пулемёты, ватаги уже резали экипажи буксиров выше и ниже по течению.

Наум Бирюк воевал бесшумно и в бой не лез, если мог его избежать. Его территория лежала ниже, от Хвалынска до Вольска; на Самарскую Луку он поднялся по найму и хозяйничал там как у себя. На воде у него ходило восемь лодок. Из полутора сотен людей треть сидела по берегам и в затонах, держала горючее, ночлег и наблюдателей. Кто вышел из Самары, с чем и когда, атаман знал раньше, чем судно доходило до поворота.

Охотились за одним — за буксирами. Ни хлеба, ни денег, ни пассажиров не трогали, и добычи с этой войны почти не имели: платили им бочками солярки. К порожним судам