оттенок каштанового не такой, как у родителей. Глаза карие, неопределенного оттенка. Лицо интересное – под нужным углом сойдет за какую угодно национальность. Как хамелеон, я могла слиться с окружением – и мне это нравилось.

На ногу капнуло холодным. Набрав полный рот мороженого, тщательно облизав края рожка, чтобы молоко не стекало, выдерживаю паузу. На следующие 15 секунд мозг замерз. Наконец я произнесла:

– Есть и еще одна причина уехать. Мара. Ей нужно от меня отдохнуть… хотя бы немножко.

Папа нахмурился:

– Вы когда-нибудь снова будете вести себя как сестры? Нам с Лили больно. Мама бы очень расстроилась из-за вашей ссоры.

Упомянуть маму – это как полить уксусом на открытую рану. Запрещенный прием. Но разумеется, папа был прав.

– Вот давай и будем рассматривать поездку в Китай как способ сохранить семью. Ты прекрасно ладишь и с Марой, и с Лили. Мара вздохнет свободнее, тебе придется справляться с запаркой на работе самостоятельно. Ей-богу, папа, уволить меня – это была плохая идея для бизнеса, – толкаю его плечом.

Он нервно хихикает:

– Ладно. Поезжай. Но в любом случае о том, на что еще ты способна, никому ни слова.

– Договорились.

Папа берет меня за свободную руку:

– Я люблю тебя, Джо. Ты сто́ишь гораздо больше, чем миллионы долларов. Помни об этом, хорошо?

Мое сердце растаяло, как мороженое, о котором мы и забыли.

– Спасибо, пап. А теперь можешь объяснить, почему ты меня уволил?

Он откусил мороженое.

– Это сложный вопрос, солнышко.

– Папа, меня ведь считают гением! – На моем лице расползается лукавая улыбка. – Может, я сумею помочь?

Он хмурится.

– Джо, я не хочу, чтобы ты из-за этого переживала. Все будет хорошо, – ответил он с беспокойством в глазах. – Как тебе такая идея… Когда вернешься из Китая, мы сядем в лодку и поплывем вдоль побережья, всей семьей! Тогда-то я все тебе и расскажу.

Он врал – люди часто так делают, пытаясь скрыть беспокойство, – но мне хотелось ему верить. Рано или поздно он мне выложит всю правду.

– Договорились, папа.

Папа улыбнулся неестественно – так гримасничает Лили, когда притворяется, например играя в кукол.

– Джо, ты так быстро растешь. Всего через несколько дней получишь диплом доктора наук. Жаль, я не могу вечно держать тебя при себе. – На папиных глазах блеснули слезы.

У меня защемило сердце. Впервые за многие месяцы папа говорил со мной откровенно.

– Пап, не переживай, ладно? У меня все будет хорошо. Точно знаю.

Глава 2. Настоящее: Восемь-Восемь

ПРЭТТ, ШАНХАЙ, КИТАЙ

Через неделю похитят человека. Тебя.

Последние слова Реда не выходят у меня из головы. Прошел двадцать один день. А ведь когда Ред пообещал мне свободу, его голос звучал как никогда уверенно. Теперь Ред – лучик света в моем темном царстве – ушел. Умер. Вероятность[9], что он вернется, – 0. При подстановке в уравнение любых переменных.

Капустный суп остыл, от резкого запаха уксуса к горлу подкатывает комок, но я проглатываю все без остатка. В Прэтте только идиоты отказываются от еды. Отодвигаю пустую миску и откладываю палочки – в этот момент строгий голос охранника Саня выкрикивает мое имя. С непривычной настойчивостью.

– Восьмерка! Пошевеливайся!

Интересно, что теперь хочет узнать охранник Сань? Махинации с грязными инвестициями Короля на сегодня закончены.

Меня подбрасывает к дверям камеры, где на стене выбиты цифры: 88 – посреди прочих математических символов.

Беру кусочек мела, провожу диагональную линию через четыре прямые и вздыхаю. Прошло 700 дней с тех пор, как я видела океан. Считала волны. Вычисляла прилив. Вдыхала соленый воздух.

700 дней предательства.

И это число ничто по сравнению с бездной, умножающейся в моем сердце. Ред заслуживал умереть мирно, в собственном доме, в окружении семьи, а не рядом со мной, на дурацкой металлической кровати в Прэтте.

Двигаюсь на автомате, пока мой ум тонет в мире, где имя Восьмерка больше не существует.

Перед смертью Ред дал мне новое имя. Снова хочу услышать его произнесенным вслух – хотя бы раз. Может быть, тогда поверю – как верил Ред, – что действительно смогу начать все сначала. И сумею использовать дар для чего-то важного, а не просто портить людям жизнь.

Но пока я заперта в древних, кишащих крысами подземельях, мечтать о невозможном не стоит.

В кармане нащупываю маленькую деревянную шахматную фигурку. Вытаскиваю и потираю большим пальцем. Резьба на пешке совершенно стерлась. Кладу ее обратно и застегиваю карман, пытаясь понять, чем она так важна. Что-то (назовем это интуицией) подсказывает мне, что в моей судьбе эта непримечательная старая деревяшка еще сыграет роль.

– Восемь-Восемь!

Сань, один из главных охранников в Прэтте, приближается по темному коридору, когда я распахиваю металлические решетки. Здоровенный и грубый, лицо испещрено мелкими шрамами, он похож на питбуля, потрепанного в собачьей драке. Но на самом деле он вовсе не закоренелый преступник, как обычно думают. Мне удалось заслужить его доверие год назад. Тогда он забился в угол и бестолково хныкал про карточный долг. Мол, ему несдобровать, всю семью вырежут. Услышав заветное слово «семья», я помогла Саню найти выход из ситуации.

Он знал, меня схватили из-за какого-то особого умения жонглировать цифрами, но понятия не имел, как работает мой дар, – и до сих пор до него не дошло. Не то чтобы я очень старалась донести смысл – это все равно что объяснять закон Ньютона пятилетке, – в общем, без лишних подробностей продиктовала ему по пунктам, что делать, чтобы спасти семью. Похоже, мой план сработал, потому что с тех пор дверь моей камеры не запирали на замок, а на обед мне перепадали кусочки мяса пожирнее, да и остальные заключенные перестали меня доставать.

Морщины на лице Саня стали глубже, словно он нервничал. Неужели Король, хозяин всей подпольной шарашки, вернулся в дурном настроении и теперь разносит всех подряд?

– Сюда! Быстро, пока они… – Сань резко оборачивается на звук шагов. Судя по тяжелому стуку подошв, по туннелю бегут двое крупных мужчин.

– Кто они? Что случилось? – шепчу я.

– Тихо!

Не надо быть гением, чтобы догадаться: ничего хорошего. Но я доверяю Саню. Он всегда выполнял обещание защищать меня: Король запретил вредить моему здоровью. Для Короля я представляю слишком большую ценность.

В ручище Саня моя рука, и он тянет меня в коридор, где зажженные благовония не могут замаскировать запах сортира.

У меня сжимается сердце, когда мы проходим мимо комнаты, где жил Ред. Спартанская кровать все еще покрыта тонким хлопчатобумажным одеялом поверх матраса из грубой шерсти. На бетонных стенах так и остались китайские иероглифы, написанные мелом.