Айвен остановился. Посмотрел на зверя сверху вниз. Потом присел на корточки и протянул руку. Спокойно, открытой ладонью, без суеты.

Ника обнюхала пальцы. Фыркнула… и ткнулась лбом ему в ладонь, дозволяя почесать.

Такое я видел, только когда она встретила Анатолия.

По залу прошёл удивлённый шумок. А я стоял и мотал на ус. Через связь от панды шло спокойствие. Что-то вроде: «Не опасный. Усталый. Пахнет железом и честностью.»

Ника в людях не ошибалась. Её звериное чутьё работало точнее любой системы. Барона она в своё время обошла десятой дорогой, шипя. А этому, сразу подставила лоб под ладонь.

— Хороший зверь, — сказал Айвен, поднимаясь. Его цепкий взгляд безошибочно скользнул по мне. — И готовите хорошо. — Таланты я запоминаю.

Затем просто вышел. И поди пойми, что это было, комплимент или угроза с занесением в картотеку?

Глава 2

Марисино горе

Интерлюдия 1

Из таверны Николая Мариса вышла притихшая. После разговора с Еленой, ей впервые за эти страшные сутки стало чуточку легче.

Знахарка не кричала на неё. Не тянула клещами признаний, не стыдила, не причитала. Просто сидела рядом, поила чем-то тёплым, спрашивала спокойно и коротко. Молчание её было не давящим, а успокаивающим.

Успокоение вышло недолгим.

Дома Марису ждала мать.

Девочка поняла всё с порога, по тому, как мать стояла посреди горницы, уронив руки, по её опухшим глазам и по тому особому, звенящему молчанию, которое всегда предшествовало буре. Дядька Сергей, стало быть, уже прибегал и всё рассказал.

— Явилась, — выдохнула мать. И будто буря прорвалась, её понесло: — Да где ж тебя опять носило⁈ Я тут места себе не нахожу, а она гуляет! Подстилка баронская!

Мариса задохнулась.

— Мама…

— Что «мама»⁈ Шестнадцать лет я тебе мама, а уму разуму так и не научила! — Мать наступала, и голос её срывался с крика на сип и обратно. — Кому ты теперь нужна такая⁈ Кто тебя замуж возьмёт⁈ Ты же порченая теперь! Так и будешь ходить, как Елена, красивая, да только без толку! Мужики только пялятся да думают, как под юбку залезть, а семью с такой строить — дураков нет! Вот и ты как ведьма будешь одна, в пустом доме, до старости!..

— Меня Ефим любит, — выдавила Мариса.

— Ефи-им⁈ — мать всплеснула руками. — Вот и разлюбит! Порченая девка никому не нужна! Дураком будет, если на тебя позарится, его ж вся деревня засмеёт, и его, и детей ваших, и… Ой, позор на мою голову! По-зор!

— Да никто меня не портил!!! — сорвалась Мариса.

Мать даже не услышала. Ей было не до правды: она хоронила дочкину судьбу и голосила над ней, как над покойницей.

— Иди… — мать махнула рукой, отворачиваясь к печи, и плечи её затряслись. — Иди с глаз моих долой. Видеть тебя не могу.

Мариса постояла ещё секунду.

А потом развернулась и выбежала вон из дома, подальше от материных упрёков.

Ноги сами принесли её к дому Елены.

Больше идти было некуда. Подружек у Марисы не было. Не могла она найти со сверстницами общий язык. Идти искать Ефима? — Мариса тут же отбросила эту идею. В её ушах еще звучал крик матери: «Да кому ты теперь нужна?» «Он дураком будет!». Дядька тоже наорёт, как всякий раз когда она шалила. А Елена единственная во всей деревне, кто выслушал и отнёсся к ней с пониманием.

Мариса торопливо заколотила в дверь, при этом рыдая взахлёб. Казалось, девочка решила всю свою злость и обиду выместить на беззвучном дереве.

Дверь отворилась спустя полминуты.

На пороге стоял не Елена, а небритый мужик, иссечённый шрамами. Огромный, и широкий, он заслонивший собой весь дверной проём. Он смерил Марису мрачным, тяжёлым взглядом.

Мариса отшатнулась. Недавние события выучили её быстро и жестоко: большой незнакомый мужчина — это опасность. Сердце ухнуло, ноги сами сделали шаг назад, второй…

— Елены нет, — сказал мужик. — Если что срочное, зайди да подожди её

Голос у него оказался неожиданно тихим и мягким.

— Елена скоро будет. — Он посторонился, открывая проход. Он окинул её беглым взглядом. Жизненный опыт подсказывал, что зарёванных девушек бесполезно расспрашивать о том, что приключилось. Сами всё расскажут, когда придёт время. Поэтому он просто: — Чаю… налить?

Мариса замерла на полушаге.

От этого страшного, перевязанного, битого жизнью человека не исходило угрозы. Напротив, от него так и веяло спокойствием.

И Мариса горько разревелась, прямо на пороге. Всё, что копилось с ночи прорвалось разом.

Волох растерялся.

Он умел многое: выслеживать зверя по сбитой росе, держать щит под ударом твари третьего ранга, шить раны и ставить капканы. Успокоение плачущих девчонок в этот перечень не входило. Он потоптался, неловко повёл руками и, не придумав ничего лучше, осторожно приобнял её за плечи.

Девчока разревелась ещё пуще, и он погладил её по спутанным волосам.

— Ну, будет тебе.

Это было всё, что он смог сформулировать. И, как ни странно, этого хватило.

— Мне теперь коне-е-ец, — выла Мариса ему куда-то в перевязанное предплечье. — Мамка из дома выгнала-а… Буду одна-одинёшенька… на улице… никому не нужная-я…

— Не будешь, что за глупости ты говоришь. Всё наладится, вот увидишь, — сказал Волох максимально добрым тоном, на который вообще когда-то был способен. — Заходи. Чай стынет.

Чая ещё никакого не было, но посыл сработал лучше утешений. Мариса всхлипнула, утёрлась рукавом и вошла.

Волох молча возился у печи: раздул угли, повесил котелок, отсыпал из Елениного жестяного короба щепоть сушёных листьев. Мариса сидела на лавке, поджав ноги, смотрела на его широкую перевязанную спину и понемногу переставала всхлипывать.

Волох не задал ни одного вопроса. Он просто налил ей и себе чаю в глиняную кружку, сел напротив и стал молча пить. Глядел он куда-то в окно, на качающиеся ветки.

— А что ты обычно делаешь? — спросила вдруг Мариса. — Ну… когда тебе тоскливо и все против тебя?

Волох всерьёз задумался.

— Брожу по лесу, — сказал он. — Выслеживаю зверей. Только не бью, а просто наблюдаю. Звери они о лишнем не думают. Рядом с ними и сам утихаешь.

— Вот и я тоже! — Мариса аж подскочила на лавке. — Я тоже брожу! И выслеживаю! Я знаешь, как умею тихо ходить — Ефимка со Стёпкой ни разу не услышали, а