— ответила я. — Три года, если верить вашим документам. Не помогло.

Он смотрел на меня так, будто пытался найти в моём лице прежнюю Эвелину. Запуганную, бледную, молчаливую женщину, которая, наверное, не поднимала глаз без разрешения.

Я не знала, куда она делась.

Умерла? Исчезла? Отдала мне своё тело в последней отчаянной попытке спастись?

Внутри от этой мысли стало неприятно холодно.

“Прости”, — мысленно сказала я ей.

Не знаю, кому именно. Ей. Себе. Нам обеим.

Старик торопливо подвинул ко мне ещё один лист.

— Поставьте подпись о принятии земель.

Я подписала.

На этот раз рука почти не дрожала.

Перо оставило на пергаменте имя, которое теперь окончательно привязало меня к этому миру.

Эвелина де Вальер.

Нет.

Ева.

Просто Ева.

Когда бумагу унесли, зал снова ожил. Музыканты заиграли — осторожно, неуверенно, словно не знали, можно ли продолжать праздник после того, как кого-то приговорили к смерти красивой юридической формулировкой.

Можно.

Аристократы быстро доказали это: бокалы снова наполнились, дамы зашептались, мужчины отошли к вину, Летиция приняла поздравления.

Я стояла посреди зала одна.

Удивительно, как быстро человек становится невидимым, если у него больше нет титула, мужа и украшений.

Через несколько минут ко мне подошёл слуга. Молодой, бледный, с испуганными глазами.

— Госпожа… вам приказано покинуть дворец до рассвета.

— Приказано?

Он вздрогнул.

— Простите. Передано распоряжение.

Я посмотрела в сторону Рейнара.

Он стоял у окна, разговаривая с двумя мужчинами в тёмно-красных камзолах. Даже не обернулся.

Конечно.

Зачем провожать вещь, которую уже выбросил?

— Где мои вещи? — спросила я.

Слуга замялся.

И этого было достаточно.

— Понятно, — сказала я. — Их тоже передали той, кто достойна?

Он побледнел ещё сильнее.

— Госпожа…

— Не надо. Я врач, а не дура.

Слово “врач” сорвалось само.

Слуга не понял, но запомнил. По глазам увидела.

В этом мире надо быть осторожнее с такими словами.

Меня провели в боковую галерею. Узкий коридор был холоднее зала, и я наконец заметила, что меня знобит. Не от температуры — от истощения. Тело Эвелины было слабым. Слишком слабым для двадцатисемилетней женщины. Тонкие запястья, выступающие ключицы, лёгкая одышка после каждого десятка шагов.

Недоедание?

Хроническое отравление?

Анемия?

Я автоматически прижала пальцы к запястью, нащупала пульс. Частый. Неровный.

“Так, Ева Сергеевна. Пациентка — ты сама. Жалобы: попадание в другой мир, развод, социальная смерть, возможная интоксикация. Лечение: не падать. Хотя бы до выхода”.

У дверей в мои покои меня ждала Летиция.

Одна.

Без свиты, без улыбки для публики, без нежного наклона головы. Вблизи её красота стала холодной и неприятной. Как фарфоровая статуэтка, которую забыли убрать с мороза.

— Вы удивили всех сегодня, Эвелина, — сказала она.

— Старалась.

— Не советую продолжать.

Я остановилась.

— Угроза?

— Забота. — Она коснулась алых камней на шее. — Глухолесье не любит чужаков. Особенно пустышек.

Слово ударило точно. Не меня — тело. Где-то глубоко отозвалась старая боль Эвелины. Сколько раз ей это говорили? Десять? Сто? Каждый день?

Я сделала шаг ближе.

Летиция не отступила, но её пальцы сильнее сжали ожерелье.

— Послушайте меня внимательно, леди Вейр, — сказала я тихо. — Я не знаю ваших правил. Не знаю ваших интриг. Не знаю, почему вам так понадобилось украшение с чужой шеи. Но одно я знаю точно.

— И что же?

— Люди, которые слишком любят чужие вещи, обычно плохо заканчивают.

Её глаза потемнели.

На мгновение мне показалось, что за её зрачками что-то шевельнулось. Не тень даже. Глубина. Будто в белом, хрупком, идеальном теле жило нечто, смотрящее на мир из колодца.

Потом она снова улыбнулась.

— Передайте привет лесу.

— Передам, если он спросит.

Я прошла мимо.

И только когда дверь закрылась за моей спиной, позволила себе выдохнуть.

Покои Эвелины оказались почти пустыми.

Не в смысле бедными — нет. Мебель дорогая, ткани тонкие, зеркало в человеческий рост, на столике серебряная щётка, флаконы, шкатулки. Но в комнате не было жизни. Ни книг с заломленными страницами, ни записок, ни цветов, ни нелепых мелочей, которые выдают человека.

Будто здесь жила не женщина, а ожидание.

На кровати лежал небольшой дорожный сундук.

Открытый.

Внутри — два простых платья, бельё, плащ, пара туфель и потрёпанная книга без названия.

Всё.

Три года брака с драконьим герцогом оценили в сундук, который я могла поднять одной рукой.

Я села на край кровати.

И меня наконец накрыло.

Не слезами. Слезы почему-то не шли.

Накрыло тишиной.

Ещё несколько часов назад я была Евой Сергеевной. Участковым терапевтом. У меня был старый телефон с треснутым стеклом, кружка с надписью “лучший доктор”, которую подарила медсестра, неоплаченная коммуналка и пациент с одышкой, к которому я так и не успела.

А теперь я была разведённой аристократкой без магии в мире драконов, владелицей проклятого леса и, вероятно, самой идиотской самоубийцей вечера.

Я закрыла лицо руками.

— Тихо, — прошептала я себе. — Тихо. Сначала выжить. Потом истерика.

В дверь осторожно постучали.

— Войдите.

На пороге стояла женщина лет сорока в сером платье служанки. Полноватая, с усталым лицом и красными глазами. В руках она держала свёрток.

— Госпожа, я Марта. Я… раньше прислуживала вам.

Раньше.

Значит, теперь уже нет.

— И вас тоже выгнали? — спросила я.

Она опустила глаза.

— Мне велели перейти к леди Летиции.

Конечно.

— Поздравляю с повышением.

Марта вдруг всхлипнула.

— Простите, госпожа. Я не хотела. Я принесла вам вот это. Спрятала, пока не забрали.

Она протянула свёрток.

Внутри оказались шерстяные чулки, маленький нож, мешочек монет и тонкая серебряная цепочка с крошечным кулоном в форме листа.

Когда я коснулась кулона, пальцы кольнуло.

Не больно. Скорее, как слабый разряд.

— Это ваше, — сказала Марта. — Было при вас, когда вы приехали в этот дом. Леди Летиция хотела забрать, но я сказала, что потерялось.

Я сжала кулон в ладони.

— Спасибо.

Так просто.

Но Марта снова заплакала — тихо, беззвучно, будто боялась, что стены донесут.

— Не езжайте туда, госпожа. Прошу вас. Глухолесье забирает людей. Там дороги меняются. Там ночью слышны голоса умерших. Там даже птицы не поют.

— А здесь поют? — спросила я.

Она не ответила.

И это тоже было ответом.

До рассвета оставалось меньше часа.

Меня вывели через задний двор.

Не через парадные ворота, конечно. Бывших жён, как и мусор, выносили с той стороны, где меньше свидетелей.

Во дворе ждала старая карета. Не