в гостиной. Это был высокий, чуть рыхлый мужчина со строгим, каким-то квадратным лицом, пышными усами и внимательным колючим взглядом. В отличие от прочих «претендентов» он пришёл не один — у его ног стояла довольно крупная поджарая собака с длинными висячими ушами, шелковистой, кремового цвета шерстью и пушистым хвостом. Животных мы с матерью не держали, разве что кур, да и те перемёрли от какой-то птичьей хвори прошлой зимой, и я с детским восторгом уставилась на красавицу из своего укрытия. О чём говорили мужчина и уже привычно всхлипывающая, причитающая что-то мать, я не слышала, уверенная, что всё пойдёт, как обычно: слёзы матери, переходящие в сдавленные рыдания, общая неловкость и скорый уход случайного гостя.

Смирно стоявшая у ног хозяина собака посмотрела на меня умными шоколадными глазами. Я тихонько похлопала по подлокотнику кресла — раз, другой, третий. И животное послушно подошло ближе. Я не испытывала страха, когда влажный нос ткнулся мне в ладонь — только сожаление, что мне нечем угостить зверя. Разве можно бояться собак? Вот людей я побаивалась, да.

— Ну-ка, кто тут у нас? — раздался гулкий бас над головой, и я, потерявшая бдительность, вжалась в пол. Мужчина склонился надо мной, одной рукой он ухватил псицу за ошейник, неприметный в густой шерсти, а другой неожиданно ласковым движением погладил меня по голове.

— Дочка, — отозвалась откуда-то мать. — Пуганая, дикая, как перепёлка, и не подойдёт к людям.

— Перепёлочка, — протянул нараспев мужчина, вроде бы добрый на первый взгляд, но отчего-то его голос вызвал во мне нервную дрожь. — Красивая у тебя дочка, гойда Вария, а годов так через пять какая будет…

«Красивая» я слышала с тех пор часто, даже слишком часто. Для меня это стало не похвалой, а, скорее, укором, даже проклятием.

Очень быстро, неприлично быстро гойдел Лихаэр женился на матери, и моя жизнь снова круто изменилась. Вероятно, в лучшую сторону, хотя — как посмотреть.

К дворянам мой отчим не принадлежал, о чём мать непременно зло и саркастично напоминала ему и мне во время своих всё более частых алкогольных возлияний. Не дворянин, но весьма обеспеченный человек, он совершил неплохую сделку, заключив этот брак — дом, по сути, достался ему бесплатно. Своё состояние мой новоявленный отчим сколотил на весьма популярных среди знати охотничьих собаках. Именно под эти нужды он и присмотрел наш запущенный, но просторный сад — многочисленные пустовавшие подсобные помещения были переделаны под тёплый и просторный питомник и площадку для выгула. Дело гойдела Лихаэра процветало — очередь на дорогостоящих щенков была расписана на пару лет вперёд. Мать не помогала ему, но и не мешала, бродя по дому, как приведение — бледная, с впалыми щеками и синяками под глазами, с кислым запахом изо рта и мутным равнодушным взглядом. Периоды этих её хаотичных брожений сменялись затишьями, когда она и вовсе пропадала из виду — повзрослев, я стала понимать, что это означает. То ли мучимая виной за повторный брак и предательство отца, то ли просто поддавшись постыдной слабости, она постепенно спивалась, и в моей жизни никакого участия не принимала.

Зато гойдел Лихаэр принимал. Более чем.

Он следил за моим питанием, здоровьем и гардеробом, устроил в школу, несколько лет подряд нанимал гувернантку на те дни, которые я проводила дома. Он обращал внимание на мои успехи в учёбе, особенно — в математике, хваля их и всячески поддерживая, давая понять, что подобная «изюминка», обычно несвойственная молодой девице, ему чрезвычайно нравится. Думаю, я могла бы привязаться к нему, потому что, как и любой ребёнок, не могла не тянуться к заботящемуся о нём взрослому, но отчим пугал меня своей непробиваемой прагматичностью и расчётливой рациональной жестокостью. Не раз и не два я видела, как он самолично топит в питьевой лохани негодных нестандартных щенков. Не раз и не два я замирала от ужаса и острой недетской жалости, тайком обворачивая тряпками их маленькие, выброшенные в мусорную кучу тельца, чтобы потом закопать на заднем дворе.

А ещё меня отчего-то пугало до дрожи, как ласково и в то же время задумчиво, оценивающе он на меня смотрит. Не только жестокость, но и ласка, и забота гойдела Лихаэра были от и до выверенными, расчётливыми.

Собак он растил на продажу.

А чужую девчонку растил для чего?

Глава 2

С моих четырнадцати лет — примерно, я не запомнила точной даты — забота гойдела Лихаэра перешла в несколько иную плоскость. Мать к тому времени я перестала воспринимать как полноценного члена семьи, да что там — как полноценного человека, и мне и в голову не могло прийти пожаловаться ей на своего отчима. Впрочем, нет, один раз я всё-таки сказала ей, что мне неприятно его пристальное внимание, но мать пробормотала, что «Корин — единственный, кто заботится о нас», и, сказать по правде, мне нечего было ей возразить. Подозреваю, что каменный особняк с окружавшим его бывшим садом по документам давно уже принадлежал исключительно предприимчивому гойделу, нечего было и думать затевать судебную тяжбу и пытаться что-либо вернуть назад. Окажись мы на улице, судьба матери, пристрастившейся к бутылке так, как не всякий разорившийся ми'рский — мирскими называли у нас демобилизованных по причине подорванного здоровья бывших военных — была бы незавидной. Что же касается моей судьбы, благодаря отчиму, иллюзий я не питала.

С моим взрослением его влечение ко мне стало очевидным и неприкрытым, да он и не заботился о том, чтобы его скрывать — немногочисленные слуги, обитавшие в нашем доме, были неболтливы и смотрели по большей части в пол. Всё началось со случайных поглаживаний и прикосновений по округляющейся груди и бёдрам, которыми гойдел Лихаэр не брезговал и в моём более раннем детстве — по голове, по плечам и спине. Иногда — шутливый хлопок по ягодицам, иногда — щипок за щёку. Порой гойдел брал на свою псарню новых, уже взрослых собак, и я видела, как уверенно, неторопливо, но неотвратимо он их приручал, то голодом, после которого следовало лакомство, то точным расчётливым ударом, после которого шла обязательная ласка. Меня не били и голодом не морили, и всё же он дрессировал меня, как собаку. Прикосновения к груди, к животу даже через ткань заставляли меня морщиться и сжимать губы — да, я многого не знала, но понимала, что то, что он делает — неправильно и грязно.

«Ты слишком красива, — повторял гойдел Лихаэр. — Слишком свежа и красива, в этом всё дело, а