Лера уже набирала номер, говорила что-то быстрым, сбивчивым голосом. Женя стояла белая как мел. Маша пыталась что-то выяснить по телефону. Я слышала обрывки фраз: «скорая», «больница», «лёгкие ушибы», «сотрясение». Мир вокруг распадался на куски, и я не могла собрать их воедино.

Лера сбросила вызов и повернулась к нам. Её глаза блестели.

— Они живы. Кристина в больнице, сотрясение. Ольга отделалась ушибами, её уже отпустили. Ольга сейчас с Кристиной.

— Надо к ним! — я рванула с места, но Маша схватила меня за руку.

— Стой. Они сказали — не надо. Кристину осмотрят и отпустят. Ольга с ней. Они сами сказали, чтобы мы летели.

— Как можно лететь, когда они в больнице?!

— Даш, — Маша говорила твёрдо, но в её голосе слышалась дрожь. — Ты им ничем не поможешь. Там Ольга, она всё организует. А у нас билеты, самолёт. Что мы сделаем, если останемся? Будем сидеть в приёмном покое и мешать?

Она была права. Или мне тогда казалось, что она права. Я не знаю. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю: мы все искали оправдания, чтобы не чувствовать себя предателями. Мы хотели верить, что сделать правильный выбор — это улететь. Потому что слишком долго готовились, потому что слишком сильно ждали.

Объявили начало посадки на наш рейс. Голос диспетчера разнёсся по залу, и мы, как по команде, потянулись к стойке регистрации.

Я подошла к стойке последней. Подруги уже сдавали багаж, сотрудница в синей форме быстро и ловко наклеивала бирки. Я встала в очередь, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Я всё ещё думала об Инге, о Кристине, об Ольге. Я переживала, что всё пошло не так. Но где-то глубоко внутри ещё теплилась надежда: они догонят, всё наладится, мы будем вместе. Обязательно.

— Девушка, ваши документы, — сотрудница взглянула на меня с лёгким нетерпением.

Я улыбнулась, полезла в сумку. Органайзер с документами, кошелёк, телефон. Всё на месте.

Я открыла сумку, ища привычный прямоугольник паспорта.

Сумка была пуста.

Нет, не так. В ней были какие-то мелочи — помада, ключи, наушники. Но не было документов. Не было кошелька. Не было билета.

Я сунула руку глубже. Мои пальцы нащупали не гладкую кожу органайзера, а что-то острое, неровное. Я вытащила руку и посмотрела на сумку.

Боковой шов был разрезан. Аккуратно, профессионально, лезвием. Прорезь в несколько сантиметров, через которую можно было вытащить всё, что лежало внутри.

— Ой… — вырвалось у меня. — Обокрали.

Я повернулась к подругам, но они уже отошли дальше, к зоне досмотра. Маша обернулась на мой возглас и рванула ко мне, но сотрудница аэропорта, словно стена, перегородила ей путь.

— Девушка, проходите, не задерживайте! — подтолкнула она Машу вперёд, не позволяя терять драгоценное время.

— Но у нас там подруга, — возмутилась Маша, чувствуя, как недовольство нарастает.

— Не волнуйтесь. Разберёмся, — произнесла сотрудница, но её слова звучали только как пустое обещание. — Проходите.

Я смотрела, как подруги исчезают за лентой. Женя оглянулась, крикнула что-то, но слова утонули в шуме аэропорта. Лера махнула рукой, показывая, что они будут ждать. Маша стояла в нерешительности, но сотрудница уже подталкивала её к рамкам металлоискателя.

А я осталась.

С пустой сумкой, без документов, без денег, без билета.

Я стояла у стойки регистрации и смотрела, как подруги уходят всё дальше. Их фигуры мелькали среди толпы, растворялись, и вот уже только смутные силуэты, и вот уже никого.

Сотрудница что-то говорила мне, но я не слышала. Она протянула какой-то бланк, сказала что-то про полицию, про заявление. Я кивнула, не понимая, зачем киваю.

Потом я сидела на пластиковом стуле в углу зала, держа на коленях злополучную сумку. Разрез зиял, как открытая рана. Я смотрела на него и не могла поверить. Когда это произошло? В толпе? Когда я заходила? Когда поднимала чемодан на ленту? Я не помнила. Я вообще ничего не помнила. В голове была вата.

Я достала телефон. Общий чат «Новогодний десант» молчал. Я написала: «Меня обокрали. Я не лечу». Сообщение повисло непрочитанным — подруги уже прошли на посадку, наверное, сдали телефоны. Или просто не смотрели.

Я набрала номер полиции. Голос в трубке был сухим, официальным. Назвали время ожидания. Я сказала, что подожду.

И ждала.

Сидела, смотрела на табло, где напротив нашего рейса загорелось «ПОСАДКА». Потом «ИДЁТ ПОСАДКА». Потом «РЕГИСТРАЦИЯ ЗАКРЫТА».

Я смотрела на стеклянную стену, за которой виднелось лётное поле. Самолёты — большие, белые, с разноцветными хвостами — стояли на рулёжных дорожках, готовились к взлёту. Я пыталась угадать, какой из них наш. Тот, что должен был унести меня к морю, к солнцу, к празднику.

Вдруг один из лайнеров начал разгоняться. Он катился по полосе всё быстрее, быстрее, и вот уже оторвался от земли, тяжело, нехотя, словно не хотел отпускать землю. Я смотрела, как он поднимается, как уходит в облака, как огни на его крыльях мерцают в сером небе. И чувствовала, как внутри что-то обрывается.

Там, на борту, были мои подруги. Маша, Женя, Лера. Те, с кем мы планировали этот отпуск, с кем пили кофе в кафе, с кем спорили о купальниках и обсуждали прогноз погоды. Они улетали. А я оставалась.

И впервые за этот час я заплакала. Не от обиды, не от жалости к себе. А от какого-то странного, ледяного предчувствия, которое заползло в грудь и сжало сердце ледяными пальцами.

Я сидела в шумном, оживлённом зале аэропорта, а вокруг текла своя жизнь: люди спешили на рейсы, обнимались, смеялись, пили кофе, говорили по телефону. И никто из них не знал, что я сейчас чувствую себя так, будто стою на краю пропасти. Будто мир разделился на «до» и «после», и эта черта — вот она, прямо здесь, в разрезанной сумке, в улетающем самолёте, в тишине телефона, где никто не отвечает.

— Девушка? Девушка, вы меня слышите?

Голос пробился сквозь пелену. Я подняла голову.

Передо мной стоял молодой мужчина в полицейской форме. Высокий, плечистый, с короткими тёмными волосами и усталыми глазами. Не то чтобы уставшими — скорее привыкшими видеть чужую боль. В них была какая-то спокойная, твёрдая внимательность. Он смотрел на меня так, будто я была для него не очередным пунктом в отчёте, а человеком.

— Вы вызывали полицию? — спросил он. Голос у него был низкий, ровный, без той официальной сухости, которую я слышала в трубке.

Я кивнула, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. Пластиковый стул жалобно скрипнул, когда я попыталась выпрямиться.

— Да, это я. Меня обокрали. Сумку