дом и землю и стал бы твоим ближайшим соседом, госпожа. Тогда я непременно пригласил бы тебя погостить у себя, — заверил Брант, нисколько не кривя душой. — Но увы, отец впал в немилость у графа, и все пошло прахом, в том числе и мое право на наследство. Ничто в этом мире не принадлежит мне, как и я сам не принадлежу себе.

Она ответила не сразу, и Брант какое-то время разглядывал ее исподлобья, не понимая, как вести себя дальше. Все эти церемонии, манеры благородных господ, которые в детстве вдалбливала в него мама, все эти цветистые речи, за которыми теряется суть сказанного — всё это явно не для него.

Он мало общался с женщинами и в их обществе чувствовал себя неловко. Вот и теперь леди Орфа хмурилась, прикусывая красивые, как лепестки алой розы, губы, а он молчал и потел под своим неказистым воинским облачением.

— А твой язык тебе принадлежит?

Брант помедлил с ответом, опасаясь очередного подвоха.

— Разумеется, госпожа.

— Тогда ответь на заданный вопрос.

К счастью, подвоха в вопросе не содержалось. Обычное женское любопытство. Ему-то не сложно ответить, лишь бы она не разгневалась снова, не услышав ничего интересного.

— Я не женат, госпожа. И детей у меня нет. Но я мужчина, и защищать тех, кто не может постоять за себя, моя прямая обязанность.

— А возлюбленная у тебя есть?

— Нет, госпожа, — ответил Брант.

А уши медленно, но верно воспламенялись.

Нет, он не лгал. Понимая, что ничего не сможет дать будущей жене, на девушек он старался не заглядываться. Да и некогда было, с его-то беспокойной службой.

Но смотреть в синие глаза леди Орфы и говорить о том, что у него нет возлюбленной, почему-то казалось кощунственным.

— То есть, не было, — уточнил он тише.

О боги. Его ушами, поди, уже можно волков загонять на охоте.

Но она последних слов, кажется, не расслышала.

— А лет тебе сколько?

— Почти двадцать три, госпожа.

— Хм. Почти четверть века — и за это время так никто и не приглянулся?

— Отец отдал меня светлейшему графу, когда мне исполнилось восемнадцать. Как часть искупления. Я принес кровную клятву, что стану служить графской семье верой и правдой до тридцати пяти лет, и до тех пор не могу обзаводиться семьей.

— До тридцати пяти лет? — ужаснулась баронесса.

— Или до той поры, пока его светлость не сочтет долг отца выплаченным.

Прекраснейшая из женщин задумчиво провела кончиками пальцев по подлокотнику кресла. Брант сглотнул: этот невинный жест взбудоражил воображение.

— Скука смертная. — Кажется, она все-таки огорчилась. — Эй, Ифи! Поди сюда.

В приемную залу впорхнула девушка — аппетитная, как свежая булочка. Юбки воздушного платья подметали пол, талию перехватывал широкий пояс, а вышитый гладью низкий ворот открывал белую шею, на которой покоились нитки гранатовых бус. Девушка стрельнула взглядом в Бранта, закинула за спину тяжелую золотистую косу и усердно поклонилась хозяйке.

То ли нарочно развернулась к нему полубоком, то ли и впрямь случайно вышло, но старательный поклон открыл взору весьма заманчивые виды на то, что скрывалось за краем вышивки.

Брант деликатно отвел глаза и уставился на кончики туфель леди Орфы.

— Ифи, собери побрякушки в ларец. У нас сегодня ужасно неловкий гость.

Служанка поклонилась еще ниже и принялась собирать рассыпанные драгоценности, поворачиваясь к Бранту то задом, то передом. Он с трудом подавил в себе первый порыв помочь девушке и, тряхнув головой, посмотрел в лицо баронессе.

— Могу ли я передать графу Наллю твое согласие, госпожа?

— Передай графу Наллю, что если он желает моего согласия, то пусть приходит и просит сам, поклонившись мне вежливо, вот как ты. А не подсылает сюда безусых щенков, у которых еще молоко на губах не обсохло.

Кажется, Брант уже и так сгорел дотла от стыда и смущения, но сейчас впервые пожалел о том, что решил брить лицо, желая во всем походить на отца.

Однако сейчас перед ним замаячили неприятности повесомее, чем несолидная внешность.

— Прости, госпожа, но я не могу вернуться к его светлости, пока не заручусь твоим согласием.

— Ну так не возвращайся, мне-то что? — Леди Орфа равнодушно пожала плечами. — Мир велик, а ты не привязан к одному месту, как вот я.

— Я связан клятвой, — угрюмо напомнил он. — И не нарушу ее даже под страхом смерти.

В синих глазах баронессы возродилась искорка любопытства.

— Он что, пригрозил тебя убить, если вернешься с пустыми руками?

Не просто убить. Содрать шкуру, как с праздничного барашка, и развесить ее на замковой площади в назидание всем, кто смеет проявить неповиновение к графу.

Вот только совсем за другое.

Не то чтобы Брант в самом деле верил в такую перспективу: граф Амис был скор на угрозы, но редко претворял их в жизнь. Однако возвращаться без согласия баронессы никак нельзя.

— Госпожа моя. — Он вновь с величайшим почтением опустился на колено. А глаз не отвел. — Малленор и правда на пороге беды.

— А мне что с того? Какая мне разница, кто будет властвовать в Малленоре? Что Налль, что Холдор — не все ли едино?

В самом деле? Она говорит это всерьез?

Настал тот момент, когда Брант просто не нашелся с ответом.

— Я все собрала, госпожа! — вместо него подала голос служанка.

— Отдай побрякушки гостю и проводи его до ворот. А ты, Брант Лакнир, не забудь передать мой ответ Амису. Хочет помощи — пусть придет сюда сам.

Бранту сунули в руки ларец и наградили многообещающим взглядом.

Да только что толку от взглядов этой девицы, если скоро ему и воля над собственным телом будет недоступна?

Собрав остатки самообладания, Брант низко поклонился хозяйке.

— Благодарю, что приняла меня, госпожа, — выдавил он сухо. — И прости, что потревожил.

ГЛАВА 2. Воспитательные меры

— Я просила добавить розовое масло в ванну. Неужели так сложно выполнить то, что просят?

Ифи обиженно поджала губы.

— Так я добавила.

— Сколько капель?

— Двадцать. Как вы и велели.

Лавандея придирчиво потянула носом.

— А почему не пахнет?

— Так,