– и вдруг осознала, что когда-то все это в одночасье умерло. Деревья, птицы, улицы, дома, трамваи, люди – все.

Поэтому здесь нет ничего старше семидесяти лет. Старинные крепости и величественные дворцы, летние загородные резиденции королей на берегу озера – все подделки. Это новодел, тщательно воссозданный на основе фотографий тех лет, чертежей и карт. Если сохранялась нижняя часть колонны или стены, то поверх нее достраивали новую. Эти границы старого и нового, свидетельствующие о бомбежках, бросаются в глаза.

Тогда я впервые задумалась о нем. О человеке с такой же, как у этого города, судьбой. Человеке, который однажды умер или был убит. О том, кто упорно восстанавливал себя из пепелища. Человеке-новоделе, у которого незримые швы соединяют останки старого с яркой новизной.

Некоторые предметы в темноте

Некоторые предметы в темноте кажутся белыми. Когда во тьму проникает небольшой источник света, даже небелые предметы выглядят ярче.

По ночам я лежала на диване в углу гостиной и даже не пыталась уснуть, наблюдая, как время течет в этом бледном свете. Я смотрела на очертания деревьев за окном, покачивающихся на фоне отштукатуренных белых стен, и думала о нем – человеке этого города. Я ждала, когда прояснятся очертания и выражение его лица.

Там, где свет

Недавно я прочитала про человека, который утверждал, что всю жизнь прожил с призраком своего старшего брата, погибшего в шесть лет в еврейском квартале этого города. Скорее всего, это была выдумка, но статья выглядела такой серьезной, что она меня зацепила. В ней рассказывалось о человеке, к которому время от времени являлось бесформенное неосязаемое существо с голосом ребенка. Героя статьи в детстве усыновила бельгийская семья, поэтому он не знал своего родного языка и представить не мог, что у него был брат. Ему казалось, что призрак – это галлюцинации, бесконечный кошмар наяву. В восемнадцать лет он узнал о своем происхождении и выучил язык, чтобы понимать, о чем говорит привидение. Так он понял, что ребенок – его старший брат – трясется от страха. Слова, которые он произносил, были последними перед тем, как его схватили фашисты.

Прочитав эту историю, я несколько дней не могла уснуть, бесконечно прокручивая в голове мысли об ужасном конце этого малыша. Но как-то под утро, когда моя душа наконец успокоилась, я подумала вот о чем: если бы моя сестра, прожившая лишь два часа после рождения, так же иногда приходила ко мне, я бы об этом не узнала. Ведь у нее не было времени научиться говорить. Мама говорила, что их лица были обращены друг к другу в течение часа, но зрительный нерв малышки еще не сформировался, так что она вряд ли видела маму. Она только слышала ее голос. «Не умирай. Умоляю, не умирай». Эти слова, значения которых она не понимала, были единственными звуками, которые она слышала в своей жизни.

Так что я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть, приходит ли она ко мне иногда. Может, она порой витает где-то в районе моего лба или глаз? Может, мои смутные детские ощущения как-то связаны с ее незримым присутствием? Иногда, лежа в постели в темной комнате, я вдруг ощущаю холод. «Не умирай. Умоляю, не умирай». И так же, как и она, во мраке я открываю глаза, смотрю на источник непонятного голоса, полного любви и боли, на бледный свет и тепло тела.

Грудное молоко

Двадцатидвухлетняя женщина лежит одна в комнате. Субботним морозным утром ее двадцатипятилетний муж отправляется с лопатой на гору, чтобы похоронить вчерашнего новорожденного. Женщина едва размыкает распухшие от слез веки. У нее болит все тело, ломит каждая фаланга отекших пальцев. В какой-то момент она чувствует изменения в груди. Она садится и начинает неловко сцеживать молоко. Сначала течет водянистое и желтоватое, а потом уже белое грудное молоко.

Она

Я думаю, что девочка пила бы это молоко, если бы выжила. Она сосала бы это молоко, причмокивая и отчаянно сопя маленьким носиком.

Потом она перешла бы на прикорм – рисовую кашу, быстро росла, хорошо питаясь, а став взрослой, она, возможно, сталкивалась бы с множеством проблем, но ей удавалось бы все преодолеть.

Смерть всегда обходила ее стороной, и она уверенно двигалась вперед. «Не умирай. Умоляю, не умирай» — эти слова, запечатленные на ее теле, оберегали ее от любых угроз.

Я считаю, что она пришла сюда вместо меня. В этот странно-знакомый, такой похожий на ее жизнь и смерть город.

Свеча

Она идет по центру города. На перекрестке она видит часть стены из красного кирпича. При проведении восстановительных работ власти приняли решение разрушить стену, у которой немцы расстреливали жителей, и перенести ее примерно на метр вперед. Рядом установлен невысокий памятник. Перед ним – ящик с цветами и зажженными белыми свечами.

Город окутывает туман, не такой густой, как на рассвете, полупрозрачный, как калька. Если подует сильный ветер и туман рассеется, на месте отреставрированных зданий появятся руины семидесятилетней давности. И совсем рядом с ней окажутся призраки, они будут стоять, выпрямившись, у стены, где их расстреляли, их глаза будут гореть пламенем.

Но ветра нет. Призраки не выдают себя. Со свечей стекает белый горячий воск. Медленно погружая тело в пламя белого фитиля, свеча уменьшается и постепенно исчезает.

Теперь я отдам тебе белое.

Только белое, пусть и запачканное,

Я передам тебе только белое.

Я больше не буду себя спрашивать:

Можно ли отдать тебе эту жизнь?

2

Она

Иней

Если окна пропускают воздух с улицы, на стеклах образуется иней. В середине зимы причудливый белый узор на окне напоминает корку льда на реке или ручье. Писатель Пак Тэвон рассказывал, что придумал имя для своей старшей дочери, посмотрев в окно. Он назвал ее Сорён – «снежный цветок».

Однажды она видела, как море покрывается льдом. У берега оно было мелкое и удивительно спокойное, только волны слепили глаза ледяными брызгами. Она брела, глядя на эти льдинки,