те девичьи слезы? Продал отец, продал в графини и рад. А что она охотней всего осталась бы в обители переписывать старинные рукописи, маргиналии рисовать — кому какое дело? Были и прошли те дни. Теперь настали дни другие. Так, на ходу, и перекрестилась, покорствуя.

Во дворе замка Дуарт смешались в кучу люди, овцы, кони, собаки, дети. Но среди этой бурной, кипящей толпы перед детьми вождя тропа пролагалась сама собой: клансмены расступались, кланялись, старухи благословляли. Много детей у вождя — к крепкому роду, к доброй власти, много детей — к довольству и покою в этих краях. Кэт украдкой высматривала в толпе чужие пледы: если свадьба вскорости, то где клан Кемпбелл, где их цвета, где их вождь? Не усмотрела, выдохнула с облегчением, направилась через двор в башенные покои — бывшие материны, а после смерти госпожи Гленс здесь росли до девичества все дочери Маклина, выросла и сама Кэт. Вошла в старые, памятные стены, огляделась, велела нести чистое белье, горячую воду: к ужину надо выйти так, чтоб все видели достоинство леди, отраженное в ее облике, чтоб все осознали: старшая дочь вождя, просватанная невеста, вернулась домой. Не дешево проданная — выгодно, высоко просватанная. Что за странная прихоть судьбы: ей надо изображать покорство и даже довольство, хотя участи своей она вовсе не рада. Ей надо принимать нынче вечером поздравления от родичей и слуг по поводу посетившей ее высокой фортуны. Как же, подумать только, сам граф Аргайл…

Со стуком в покои вкатили бадью, начали таскать кадушки с кипятком, с ключевой водой, принесли и кувшин молока. Шмыгнули в покои служанки — готовить воду для молодой госпожи, а следом вошла и тетка Сорча. Сорче сравнялось сорок зим, как тому богоданному жениху Кэтрин, но дряхлой она не выглядела, в теле плотная, но со спины, случалось, до сей поры за девицу принимали. Наверное, не всегда дряхлость приходит в сорок. Да и будь Аргайл по возрасту немощен, разве успевал бы он всё и везде — и в Нагорье, и на Островах, и при дворе, и на войне, и в суде. Может, и не придется Кэт вдоветь сразу же после свадьбы, придется жить с ним, рожать детей. Впрочем, Кэт и не знала толком — чего хочет больше, замужества или вдовства. Ни той, ни другой судьбы она, видит Бог, не выбирала.

Сорче Кэтрин обрадовалась, бросилась обнимать. Сорча Макдональд была матери покойной наперсница, подруга, дальняя родня, а самой Кэт — кормилица. Сорча усадила ее близ огня, сняла чепец, начала разбирать запылившиеся в дороге девичьи косы, вычесывать частым гребнем — и вдруг заплакала.

— Что, Сорча, неужель ты не рада за меня, ведь замуж выхожу, хозяйкой в доме стану?

— Рада-то рада… да никто не сказал тебе, девонька…

— Что?

— Да оборотень он, женишок твой, это на большой-то земле все знают.

Про Арчибальда Кемпбелла, четвертого графа Аргайла, на Мэлле говорили разное. Временами настолько разное, что оно не складывалось одно с другим. Перво-наперво называли его кличку «Бурый волк» и поминали резню, учиненную им на побережье еще году в двадцать пятом. Говорили, что он — оборотень, потому может в горах у себя бродить и ночью, и при полной луне, и ничего ему за то не будет. Говорили, что, как истинный оборотень, неуязвим для любого оружия, кроме заговоренного. Говорили, что в обличии волка может он приказать хищникам не трогать его стад — и оттого коровы плодятся в Аргайле не как у иных, а жирнее. Говорили, что с бесовской сворой, из белых собак-оборотней состоящей, при пустой луне в самую черную ночь несется он по Нагорью Дикой охотой, подкарауливая заплутавших путников, и горе той девице, что встретится ему на пути — снасильничает и съест. А истинно совокупляется он с волчицами, ибо любострастием клеймен от Господа столь сильным, что двоих жен в могилу спровадил, именно забив тем пестом, которым не ячмень молотят. Волчицам самое оно, а живые бабы хотений его снести не в силах. Говорили, что мужчин убивает он, как иные молятся — с лютой страстью, но с хладнокровием, головы с бою не теряя. Говорили, что убитым врагам разрывает грудь, чтоб еще теплое сердце оттуда выжрать… словом, любили Маклины очень своего кровничка и соседа с большой земли. И вот за это всё разом предстояло выйти замуж старшей дочери их вождя Гектора Мора.

Глава 4

Если тебе тринадцатый год, это еще не значит, что ты не мужчина. Гектор Ог Маклин поднимался в покои к отцу, Гектору Мору, с разговором серьезнейшим. Беседа с сестрой заронила в его юную голову обоснованные сомнения в правильности готовящегося брака. Ну и что, подписан договор… Пока невесту не отправили к жениху, пока не состоялось истинное заключение брака — на простынях — все ещё можно сдать на попятный. С каждой минутой пребывания в родном доме, едва лишь Ог Маклин услыхал, о чем болтают люди, брак сестры казался ему все более и более сомнительным предприятием.

Во дворе замка о том гудели все, и разговоры «он сначала трахает, потом, что осталось, жрет» до него донеслись немедленно. Ог был в ярости, но запретить болтать людям не мог — впрямую-то старшую дочь Маклина не поминали, а что там треплют про старого врага — так это всем на потеху. Но отдать любимую сестру за чудище с гор… Но если все так и есть, как болтают! Не то чтобы Гектор Ог верил сказкам про оборотней, но мало ли как бывает у них, в горах, они все одно нелюди, Кемпбеллы-то, оборотни или нет. За всю свою жизнь Ог не припоминал случая, чтоб отец озаботился его мнением или хотя бы к нему прислушался — что ж, придется Мору выслушать его теперь.

Гектор Мор вечерял у камина с кружкой горячего пряного эля, когда сын вошел к нему и поклонился. Отец махнул рукой, приближая, возложил длань на вихрастую голову, благословил — отнюдь не теми словами, что могли бы понравиться порядочному священнику, ибо Гектор Мор почитал равно и доброго Господа нашего Иисуса, и добрых жителей холмов и вод, проживавших на Мэлле задолго до Иисуса. Оно и понятно, один-то Иисус так поднять флот и лихо грабить соседей ему бы не поспоспешествовал.

— Батюшка, дозвольте…

Ог на правах единственного выжившего, здорового сына пользовался большей свободой, чем сестры, потому зачин этот Гектора Мора удивил:

—