ведь не имеют почти никакого отношения к искусству. Вот был бы здесь парк, они пришлись бы к месту.

– Ты бы хотела, чтобы нарисовали наши лица?

– Это было бы логично, – кивает Талия.

Я хмыкаю, но в душу закрадывается грусть. Муз не чествовали и не вспоминали уже многие годы. Это удручает, и порой я чувствую себя призраком, бродящим среди живых. Уверена, если спросить у сидящего по левую руку от меня мужчины имена муз, он вспомнит разве что парочку. В лучшем случае.

– Дионис планирует устроить вечеринку послезавтра, – отвлекает меня от мрачных мыслей Талия. – Пойдешь?

Улыбаясь, качаю головой. Отказывать Талии тяжело, но мне надо закончить начатое дело. За меня мою работу никто не сделает, а писать про войны и смерти всегда было тяжело, поэтому обычно я трачу на подобные фрагменты гораздо больше времени, чем они требуют на самом деле. Однако есть еще одна причина, о которой я даже не хочу думать. Горло стискивает, а в живот словно кто‐то вонзает кинжал, но я упрямо держу улыбку на лице.

– Может, как‐нибудь в другой раз.

– Ты всегда так говоришь, – нарочито трагично вздыхает Талия и откидывается на спинку. – Дионис скучает по тебе.

– Не думаю, что в хороводе увеселений он вообще замечает мое отсутствие. К сожалению, мне не сравниться с его душистым вином.

– И Аполлон тоже по тебе скучает, – настойчиво продолжает Талия. – Все скучают по тебе, Клио. Почему ты стала так редко показываться на Олимпе?

Пожимаю плечами, не зная, что ответить. На Олимпе, особенно весной, когда каждая клеточка тела ощущает приближение сезона Вдохновения, я чувствую себя загнанной в клетку. Там все идеально. Словно жизнь ставят на паузу на самой красивой картинке. Она прекрасна, но все же искусственна. Поэтому и в словах тех, кто живет на Олимпе, мне постоянно мерещится фальшивость.

– Среди смертных я лучше чувствую течение времени, – отвечаю наконец. Это правда, пусть и не вся. – Здесь я погружаюсь в историю, становлюсь ее частью. А значит, могу лучше отразить ее.

– Ты трудоголик, – заявляет Талия, и я гадаю, поверила ли она мне или только сделала вид, что ее устроил мой ответ. – И ты не права. Все замечают твое отсутствие. Я много раз видела, как Аполлон ищет твое лицо в толпе веселящихся.

Невольно улыбаюсь, вспоминая мужественное лицо лучезарного бога. Помню мягкость его поцелованных солнцем кудрей под пальцами, когда он лежал на моих коленях и лениво перебирал струны арфы. Его голос плыл по дрожащему от жары воздуху, сплетаясь с голосами моих сестер. Но после мне вспоминается, как он плотно сжимал свои пухлые губы, говоря Каллиопе, что расстается с ней. Сестра отпустила его без ропота. Только после того как Аполлон ушел, она перестала сдерживать слезы. В те времена мы еще были близки и я чувствовала ее боль как свою собственную.

– Скоро я вернусь на Олимп и со всеми увижусь.

Прочищаю горло, пытаясь избавиться от тонких ноток страха, которые в нем слышатся. Никто не может заставить меня подняться в земли богов, как не может и наказать за слишком длительное пребывание среди людей. Но мое открытое нежелание находиться на Олимпе вызовет вопросы. А слухи и сплетни никогда не способствуют спокойствию и безопасности. Особенно если эти шепотки ходят между богов.

Я не успеваю спросить у Талии, начала ли она уже готовиться к конкурсу. Свет гаснет, и начинает играть пробирающая до мурашек музыка. На сцену выходят первые танцоры, но я то и дело кошусь на Талию. Она наблюдает за балетом с тихой улыбкой, полностью поглощенная тем, что происходит на сцене. Я же не могу сосредоточиться на выступлении.

Я люблю Талию, и все же она моя соперница. В сезоне Вдохновения может быть только одна победительница, и я твердо намерена стать ею в этом году. Талия никогда не выигрывала и, должно быть, спустя столько лет уже не питает надежд. Но я как никто другой знаю, что стремление к победе не искоренить так просто. Особенно если за первенство Зевс исполнит любое твое желание.

На сцену выходит изящная балерина, и я невольно задерживаю дыхание. Ее точные движения полны грации, а на лице застыло выражение полнейшего блаженства. Балерина кружится, изгибаясь всем телом. Ее танец вводит в транс. От него невозможно оторвать взгляд. Музыка ускоряется, и вместе с ней движения балерины становятся быстрее и резче. Она больше не напоминает волну, ласково набегающую на берег. Теперь она превратилась в бурю, что топит корабли и бросает на скалы тонны воды.

– Ей следует быть осторожнее, – встревоженно шепчет Талия, и я с трудом отвожу взгляд от сцены, на которой взмывает вверх в прыжках прекрасная балерина. – Люди могут что‐то заподозрить.

Женщина из первого ряда оборачивается и шипит на нас, вынуждая Талию смущенно потупиться и замолкнуть. Не могу не признать, что сестра права. В танце балерины чувствуется сверхъестественность. Ни одной смертной никогда не достичь такого же мастерства, при котором каждый взмах руки напоминает порыв ветра, а каждое па вызывает шумный вздох у толпы зрителей. Для того чтобы стать не просто единой с танцем, а его воплощением, надо тренироваться долгие столетия. Или родиться музой.

Все выступление я провожу будто в забытье, неотрывно следя за Терпсихорой. Она словно избавилась от тела, и вместо него на сцене танцует ее обнаженная душа. Даже сейчас, стоя на улице и задумчиво глядя на ночное небо, я не могу избавиться от ощущения, что видела истинную сущность своей сестры. Это одновременно наполняет меня и радостью, и печалью. Выступления Терпсихоры всегда дарили мне внутренний покой, но сейчас мы не на Олимпе, а в мире смертных.

Несмотря на все их очарование и видимую беззащитность, люди опасны. Стоит только вспомнить хотя бы то, сколько ни в чем не повинных женщин они заживо сожгли в темные века. Сколько мужчин повесили за преступления, которых те не совершали. С тех пор мало что поменялось, разве что орудие исполнения приговора да масштаб, с которым оно применяется: костры сменились бомбами, а единичные жертвы – сотнями погибших.

Мне невольно вспоминаются затопленные ужасом глаза и съежившиеся фигурки жителей Афганистана. Находиться там было страшно даже мне. Ненавижу эту часть своей работы, но я вынуждена запоминать каждую деталь, какой бы жестокой и кровавой она ни была. Я вернулась оттуда больше полугода назад, но до сих пор ихор застывает в моих жилах, когда я вспоминаю прогуливающегося по улицам Ареса в сопровождении Деймоса и Фобоса. Глядя на вооруженных мужчин, которые наставили оружие