конца месяца с этим справится. Теперь смотрите: те, кто жжёт ваши баржи, работают там же, где ходят его лодки, и уходят туда же, откуда никто их не выковыривает. Кто на реке хозяин лихой вольницы, тот на реке хозяин и всему прочему.

— Мотив?..

— Думается мне так, мотив у него двойной. Первый: ему нужна река без чужих караванов, потому что через недели-две он будет штурмовать Самару, лишние глаза на реке ему во время войны не нужны. Второй: Аничков уже отказал Киндякову, и когда дело дойдёт до битвы, самарский князь побежит искать заступника, а главный заступник на всё Содружество один, — Родион весьма характерно кивнул в мою сторону. — Киндяков видел, чем кончился Белгород: вы вошли в чужое княжество и посадили на трон свою княгиню, а Дашков остался с носом и контрибуцией. Ему нужно, чтобы к тому дню вы тушили собственный пожар и считали убытки, а не смотрели на среднюю Волгу.

— Люди-то у него на такую работу есть?

— У него три города, неплохая армия и полная казна, — Родион развёл руками. — Отобрать полсотни человек, посадить их в лодки и велеть жечь чужое — тут ни гения не надо, ни колдовства. Надо только не бояться, что дознаются. А он и не боится: всё, что мы до сих пор находили на реке, вело к бандитской вольнице, а он её к себе не пускает близко.

— Тогда зачем ему вообще дались ватажники? Свои люди у него есть, и они, как ты говоришь, вполне справляются.

Коршунов подумал недолго.

— А это, Прохор Игнатич, и есть самое красивое место в его затее. Вольница ему нужна не вместо своих солдат, а как прикрытие для них. Пока река кишит ватагами, любое нападение считают разбоем, и считают правильно в девяти случаях из десяти. Его лодки ходят внутри этого шума и ничем из него не выделяются.

Версия имела право на существование. Она объясняла многое и даже объясняла, почему нас не грабят: тому, кто платит соляркой бандитам, чужая солярка не нужна вовсе, ему нужно, чтобы её не было у меня.

Складно. Слишком складно. Когда известный подозреваемый объясняет всё до последней мелочи, это чаще говорит о том, что подозреваемый у нас лишь один, чем о том, что он реально виновен. Впрочем, проверить это следовало прежде, чем действовать.

— Берём посредника, — сказал я. — Как его там?.. Того, кто возит бандитам горючее от Киндякова. И как только он у нас запоёт, зовём князя на душевный разговор.

— Приедет ли?

— Приедет, — я забрал у него сводку. — Один раз в жизни каждому приходится выбирать между неприятной поездкой и очень неприятными последствиями.

* * *

Тридцать первого мая, к вечеру, я третий час смотрел на воду с судна, стоявшего на якоре посреди Волги у симбирских плёсов.

Место я выбрал сам, причём именно за пустоту. На берегу всякий разговор идёт в чьём-то доме: у одного за спиной свои люди и свои стены, а второй сидит гостем, тратя половину сил на то, чтобы это не влияло на его ответы. Река же не принадлежит никому. На ней нет ни хозяина, ни гостя, и разговор идёт о деле с первой минуты, потому что пускать пыль в глаза и пыжиться здесь бессмысленно.

Пришёл я с запасом в час, и это тоже было решено заранее: тот, кто приходит вторым, всегда подходит к чужому судну, а не к пустой воде.

Улёгшийся к вечеру ветер оставил воду гладкой и тяжёлой, как масло, и в ней стояло опрокинутое небо с длинными розовыми полосами. С левого берега тянуло дымом от подожжённой прошлогодней травы. Комары поднялись от воды сразу же, и гвардейцы на палубе стояли, не шевелясь, потому что отмахиваться при мне считали неприличным. Комар не разбирает чинов и не знает, что при государе пить кровь неприлично, поэтому работал по площадям и был единственным на реке, кого моё присутствие ничуть не стесняло.

Я ещё раз прошёл по всему, до чего мог дотянуться. Промеры, снятые Дементием с обеих точек, оказались чистыми: под нами четыре метра, до ближайшей мели триста. Пара Мастеров отдыхала в кубрике, чтобы к разговору быть с полным резервом. Двух гвардейцев Дементий поставил не на виду, а у машинного отделения, откуда просматривается корма. Скальд висел высоко над рекой, держа глазами обе стороны сразу. Если что-то пойдёт не так, бить смогу в полную мощь, не боясь задеть чью-то деревню.

Больше проверять было нечего, и оставалось только ждать, чего я делать не люблю.

Разговор я тоже продумал заранее, до последнего вопроса.

Мимо прошёл вниз сухогруз, гружённый лесом, и рулевой на нём долго разглядывал нас в бинокль. Судно посреди чистой воды, вставшее на якорь без всякой на то причины, на реке видно издали и обсуждается неделю. Завтра о том, что посреди реки стояли два судна, будут знать от Казани до Астрахани, и ни в одном из трёх городов не догадаются, о чём тут говорили.

Аксакова, того самого агента, передающего топливо бандитам, взяли двадцать пятого у заброшенной деревни ниже Сызрани, на разгрузке: его посудина стояла у берега, и бочки успели скатить на песок. Порадоваться им речные душегубы не успели, потому что их всех положили подошедшие из кустов гвардейцы. Агента взяли умело: ни драки, ни свидетеля, который наутро побежал бы в канцелярию. За ним можно было съездить и в Сызрань, откуда он возил топливо, только Сызрань — это чужая земля, и брать на ней человека силой означало повторить старую ошибку. Второй раз наступать на одни грабли я не собирался.

Оказался он немолодым, лысеющим и до противного обыкновенным: такой человек сидит в конторе у окна, пьёт чай из своего битого стакана и тридцать лет работает с чужими деньгами. Первый вечер он держался версии о недоразумении, уверяя, что везёт мазут по договору с частными лицами и что у него в Сызрани семья.

Заговорил он на второй день, и заговорил сам, без всякого давления и расширенных методов допроса. Пугало его не то, что с ним сделают в Угрюме, а то, что об этом узнает господин. Правило на юге общее для всех, и посредники его знают лучше своих нанимателей: если дело вскрылось, хозяин от своего человека отказывается, а тот платит за все грехи в одиночку. Рассудив, что молчать ради чужих интересов он не подряжался, Аксаков попросил пустой лист.