Если это архив Лиран, то кто его прислал? Кто играет на моей стороне?

Я вспоминаю, как сегодня на Совете она сидела бледная, прямая, и в её глазах — глазах ведьмы, которую я ненавижу, — мне почудилась странная, невозможная уязвимость. Но я отгоняю эту мысль.

Руки сжимают край стола. Дерево стонет, идёт трещинами. Я ослабляю хватку, выдыхаю.

Спокойствие. Холод. Расчёт. Думай, Рагнар.

Лиран носит моего ребёнка. Если я сейчас выволоку её на Совет, свяжу с Кейраном, докажу её участие в заговоре, это убьёт не только её. Это убьёт репутацию моего дома, моего наследника, моей крови. Ребёнок будет навеки заклеймён как отродье предательницы. Даже если я потом отберу его, запру её в монастырь, заставлю исчезнуть — пятно останется. Империя не прощает такого своим правителям.

Значит, Кейран падёт один. Я перекрою бумаги, уберу все упоминания Лиран, хотя их чертовски много и придётся потрудиться, зачищая её следы, оставлю только то, что бьёт по нему.

А её участие… это останется между мной и ею. Для разговора с глазу на глаз. Для того, чтобы открыть отцу глаза на ведьму, которая вила гнездо в его троне. А потом будет её домашний арест до родов. После монастырь. Ребёнка заберу себе.

Я смотрю на бумаги и начинаю сортировать их. Одни кладу в папку для Совета. Другие в сейф, под замок.

Руки двигаются механически, но внутри всё кипит — ярость на Кейрана, на Лиран, на отца, на самого себя. На ту ночь измены, которую я не помню. На ритуал, который должен был спасти, а стал убийством.

На лицо Айлин, смотрящей на меня сквозь пламя.

Я замираю. Пламя в лампе дёргается, отзываясь на мою магию. И перед глазами встаёт другое пламя.

Север, пепелище, и девушка с сухими воспалёнными глазами, которая стояла среди руин и не плакала. Просто смотрела на то, во что превратился её дом. И я, огромный, закованный в броню, снял с себя плащ, пропахший дымом и кровью, и укутал её плечи.

— Ты едешь со мной, — сказал я тогда. Не спросил. Сказал.

Потом были месяцы, когда я доказывал ей, что она в безопасности.

Я — огромный, жёсткий, закованный в броню — боялся прикоснуться к ней лишний раз, чтобы не спугнуть. Я просыпался по ночам и смотрел на неё, спящую в моей постели, и не мог поверить, что она здесь, что она моя, что она наконец перестала вздрагивать от кошмаров.

Дракон внутри меня мурлыкал, как котёнок у печки, и я впервые в жизни чувствовал, что всё делаю правильно.

— Ты уверен? — спросил отец, когда я объявил о свадьбе. — У неё нет рода, нет приданого, нет политического веса. Она — никто.

— Мой зверь выбрал её, — я стоял между отцом и ею, чувствуя, как она дрожит за моей спиной. — Я женюсь. С меткой или без.

А потом была та ночь — ночь, когда она впервые доверилась мне до конца. Я коснулся её, и она не отшатнулась. Она сама потянулась ко мне — робко, но без страха, — и я целовал её веки, её губы, её шрам на ключице, оставшийся после нападения тварей Хаоса. Мы любили друг друга, и на рассвете на наших запястьях вспыхнула золотая ветвь.

Метка. Доказательство того, что мой зверь не ошибся. Что я не ошибся.

Теперь Айлин нет. От неё остался только пепел. И я ненавижу себя за то, что продолжаю дышать.

Это должно было быть наше с Айлин дитя. Наш дом. Наша жизнь. Не эта грязь. Не эта ложь.

Я сжимаю переносицу пальцами. Боль пульсирует за глазами, но слёз нет. Я не умею плакать. Даже когда хоронил её, на глазах не было слез. Даже когда стоял над пеплом.

Взгляд падает на собранную папку — чистую, выверенную, из которой я с тщательностью выскреб все упоминания Лиран.

Человек, который прислал эти документы, хотел падения Кейрана, но не пожалел ведьму — он выставил её напоказ.

У ведьмы есть враг в собственном окружении. И этот враг почему-то играет на моей стороне.

Кто ты? И что тебе нужно?

Рассвет ещё только занимается, а я уже вызываю лорда Фабиана. Старый интриган является быстрее, чем я думал, словно не спал, ожидая этого вызова. Я молча кладу перед ним папку.

— Собирай Совет. Внеочередной. Сегодня же.

Фабиан открывает бумаги, пробегает глазами по первым строчкам, и его брови ползут вверх.

— Совет будет через три часа, — говорит он, закрывая папку. — Я прослежу.

Он уходит, а я остаюсь стоять у стола, глядя на то, как догорает лампа. Фитиль чадит, и в этом дыму мне снова чудится пепелище, плащ, сухие воспалённые глаза.

Дракон внутри тяжело вздыхает и затихает.

Глава 31

Рагнар

Час до Совета.

За окнами кабинета занимается рассвет. Слуги тушат масляные лампы в коридорах.

В камине потрескивают поленья. Я смотрю на карту и вижу не границы, а лицо Айлин. Как она смотрела на меня в последний раз — с ненавистью и болью.

Резкий стук в дверь вырывает меня из омута воспоминаний.

— Генерал, — голос Матроны Валексии звучит непривычно глухо, без обычной старческой ворчливости. — Нам надо поговорить о ребёнке Лиран. Очень срочно.

Она входит, не дожидаясь разрешения. Плотно прикрывает за собой дверь и замирает у порога, сжимая в руках свою неизменную целительскую сумку. Её пальцы, узловатые от возраста, подрагивают. Она судорожно сглатывает.

— Говори.

Валексия облизывает пересохшие губы и подходит ближе. В свете камина её лицо кажется вырезанным из старого пергамента. Все морщины проступают с беспощадной чёткостью.

— Я принимала роды у вашего рода сорок семь лет, — выдыхает она. — Вашего брата приняла. Вашу сестру. Я знаю, как бьётся сердце драконьего плода. Каждое из них несёт искру Первородного Огня.

Она делает паузу, и я вижу, как сильно дрожат её руки.

— У этой женщины, — голос срывается, — нет искры.

Тишина. Полено в камине ломается с резким треском. Я стою, не двигаясь.

— Что значит «нет»?

— Я осматривала её вчера. Плод не излучает тепла. Он поглощает его, — Валексия трёт руки, словно пытаясь стереть с ладоней липкую грязь. — От её чрева веет холодом. Повитухи называют это «могильным дыханием». И запах… — Она запинается.

— Какой запах?

— Сладковатый, приторный, — она поднимает на меня глаза, полные ужаса.