учитель, и кивнул. — Мне нужно знать только одно. Человек соглашается не потому, что ему говорят, а по демонстрации.

И он повернулся к Тихому.

— Подойди сюда.

Тихой подошел к нему. Марек посмотрел на его лицо и снова увидел то, что видел вчера на автобусной остановке в снегу. Еще хуже, еще сильнее. Страх, старый и древний, настолько сильный, что был как шрам на лице.

— И что ты мне вчера говорил? — сказал Ремез, не глядя на Тихого, только на Марека. — О том, какой ты сильный и как тебя трудно схватить, и что нам нужна другая стратегия для тебя. Ну, я тебя слушал. И я тебя слушал двадцать лет, и ты держал свое слово.

И Ремез сделал паузу, достал платок и вытер что-то с манжеты.

— А сегодня мне сказали, что вас обоих вчера видели на остановке. И Марек стоял. Стоял на своих ногах, целый, и никто его не держал. — Он аккуратно сложил платок. — Итак, две возможности. Либо ты лжешь, либо ты ошибся.

— Я не… — начал Тихой.

— Кстати. — Ремез перебил, не повышая голоса. — Дочка твоя сегодня утром плохо дышала. Мои говорят, всю ночь тяжело. Может, лекарство не то привезли. А может, оно и правильное, просто ей стало хуже само. Такое ведь бывает?

Дочка.

Марек сидел на бетоне со связанными руками и чувствовал, как у него внутри все обрывается. Вот кто она. Не жена, не сестра. Дочь. Девочка, которая где-то лежит и не встает, и живет ровно до тех пор, пока за нее платят.

Тихой замолчал. Марек увидел, как у него задрожали руки и как он их сжал, чтоб не видно было.

— Я ведь ее содержу, — сказал Ремез задумчиво. — Двенадцать лет. Все эти уколы, эти врачи, эта аппаратура. Ты хоть представляешь, сколько это стоит в год? А я не жалуюсь. Плачу и плачу. Только пока плачу я, девочка живет. А перестану платить, и через сколько? Через месяц? Через неделю?

— Аркадий Иванович, — сказал Тихой очень тихо. — Она ни при чем.

— Я знаю, что ни при чем. — Голос Ремеза стал почти мягким, и от этого сделалось совсем поганно. — Она хорошая девочка. Ни в чем не виновата, родилась просто такая. Мне ее жалко, честно. Но она у меня, а ты у нее один. Такой у нас уговор. Ты не забыл уговор?

— Не забыл.

— Вот и хорошо.

Ремез повернулся, посмотрел на связанных мальчишек. Слава дернулся, вжался спиной в Гриню.

— Тогда докажи, что не соврал мне. Возьми с этих двоих то, что причитается. Только не сразу. Медленно. Пусть Марек посмотрит.

— Нет, — сказал Марек.

Он сказал это громко, и на секунду на складе стало тихо, только где-то капало с потолка.

— Ремез. Не надо. Скажи, что тебе нужно. Я приду, я сделаю, я подпишусь под чем скажешь. Только не трогай их.

— Поздно торговаться, — сказал Ремез. — Торговаться надо было три дня назад. — Он обернулся к Тихому. — Давай.

Тихой не двинулся.

Он стоял, опустив руки, и смотрел на Славу, а Слава смотрел на него, и мальчишка вдруг понял, кто перед ним и что сейчас будет.

— Не надо, — сказал Слава. Голос сорвался на детский. — Дяденька, не надо, пожалуйста.

Тихой закрыл глаза.

И начал.

Не рывком, а медленно, как открывают кран. Марек почувствовал, как тот подцепил придержанный долг обоих мальчишек, тот самый, что копился уже которую неделю, и потянул. По капле. По чуть-чуть.

Слава захрипел. Не закричал, а именно захрипел, будто ему на грудь сел кто-то тяжелый, и стал хватать ртом воздух, а воздух не шел. Он завалился на бок и пополз по бетону, отталкиваясь ногами, ползти было некуда, но он полз, глядя на Марека, и в глазах у него стояло такое, что Марек до конца жизни это не забудет.

— Дядь Марек, — выдавил он. — Дядь Марек, скажи ему. Скажи. Я не хочу.

Гриня завыл. У него начало гореть плечо, простреленное, и он выл на одной ноте, катаясь по полу и не в силах ни схватиться за руку, ни закрыться, потому что руки были связаны за спиной.

Марек рванулся вперед и рухнул на бок, потому что связанный человек не может бежать. И тогда он сделал единственное, что мог.

Он ударил Тихого.

Не рукой. Он рванулся к его нити, как вчера на остановке Тихой рванулся к его, и попытался перехватить, скрутить, оторвать чужие руки от чужого долга. Марек никогда этого не делал. Никогда в жизни не поднимал свое умение на человека. Но сейчас он вцепился в нить Тихого всем, что у него было, и рванул.

Тихой качнулся, но не отпустил.

Он был сильнее. Он делал это годами, каждый день, на потоке, для Ремеза, и его нить была не нить, а канат, спутанный, перекрученный, с чужими долгами внутри, и Марек бился об этот канат, как бьется человек об дверь плечом, снова и снова, и ничего.

— Не вмешивайся, — выдавил Тихой, не удосужившись открыть глаза. — Не вмешивайся, Марек. Я не могу остановиться сейчас. Он ее убьет.

Гриня, все еще распростертый на полу, перестал извиваться на животе. Его ноги перестали дрыгаться, пятки волочились по земле. Гриня больше не кричал, а задыхался, и кожа его приобрела сероватый оттенок.

Снова ударил Марек. Он бил каждой фиброй своего существа, уши ревели в голове, пока кровь не потекла из носа. Он отшатнулся, не в силах продолжать, как будто ударился о стену, потому что это было просто невозможно. Связанный, прислоненный к боку, против человека, который делал это все эти двадцать лет, а потом:

— Да, да, да! — закричал Марек, в бетонный потолок камеры, в ржавые балки, в серый свет из грязных окон. — Да, да! Ты слышишь меня, Ремез? Да! Я согласен! Да! Я твой! Я приду, я подпишу, я возьму все, что ты захочешь от меня! Только останови его! Останови его!

Ремез поднял руку. Медленно.

— Достаточно, Тихой.

Тихой отступил и вдохнул, как будто его тоже душили, и медленно открыл глаза. Он уставился вперед, но он не был достаточно быстр. Марек увидел это сразу. Пятнадцать лет он видел нить, и теперь для него было второй натурой отличать смерть от жизни. Нить была оборвана.

Не оборвалась, а лопнула, там, наверху, и обрывок повис. Парень еще дергался на бетоне, но парня уже не было. А Гриня хрипел, все реже, и Марек пополз к нему, извиваясь, как червь, потому что там еще что-то оставалось, там еще можно было успеть.

Он дополз. Ткнулся лбом