вслед двум удаляющимся красным командирам и разговаривали: «Чем так знамениты эти двое военных? – Летчик – тем, что сделал три замечательных перелета. – А артиллерист? – Тем, что у него не бывает перелетов». Я с внутренней симпатией посмотрела на картинку: эти супруги тоже чувствовали себя в безопасности – они видели тех, кто ее обеспечивал, и не сомневались в них. И я не сомневалась.

А теперь стояла в палевом крепдешиновом платье с узором из растрепанной сирени, точно такой же, какая доцветала вокруг нашего дома в день отъезда, – специально, уезжая, оделась во все лучшее, даже сквозь боль и дурноту наивно желая сохранить хотя бы это новое платье, раз уж нельзя было собрать чемодан вещей; в хороших городских туфлях, с модной кремового цвета сумочкой в руке – на пороге деревянного здания больницы в чужом и жалком, насквозь пропекшемся городе… Правительство не позаботилось, и армия не защитила: того летчика, наверное, сбили, а у артиллериста случился первый и последний перелет. Сердце рвалось на части от убийственной мысли: предыдущая жизнь кончилась навсегда, именно канула в Лету, куда через секунду предстояло ступить и мне.

4/VIII-1941 г.

И – ничего. Первые шаги оказались совсем не смертельными. На улицах действительно толклось много военных в выгоревшей форме – но все они были заняты своими делами и на меня не обращали никакого внимания. Может, кто-то и провожал взглядом мое яркое «кобеднишное» платье – творение явно не местных мастериц кройки и шитья, но после первой же робко пройденной улицы стало ясно, что никто не собирается кидаться на меня, хватать, тащить – и вообще причинять какой-либо вред. Русских людей оказалось совсем немного – может, попрятались от невыносимой жары, но, скорей всего, большинство успело унести ноги – остались лишь те, кто не рискнул менять родной дом на опасную неизвестность или вопреки очевидности до последней минуты не верил в то, что Красная Армия отдаст Псковскую твердыню. Все-таки я наткнулась на простую пожилую женщину с корзиной и спросила ее, где такое новое учреждение – управа. Оказалось – недалеко, в центре города, красивый старинный двухэтажный особняк. Женщина объясняла мне, как пройти к нему, так обыденно и равнодушно, словно эта управа испокон веков там находилась, и в ней не было ровно ничего необычного, и уж тем более – страшного.

Толкая тяжелую дверь под вывеской на двух языках, я ожидала, что сейчас окажусь чуть ли не в логове хищного зверя: мне стало по-настоящему холодно, зуб на зуб не попадал, несмотря на сухое пекло. И опять ждало удивление: я попала почти точно в такое же казенное учреждение, какие десятками насчитываются в моем родном городе! На входе стоял русский парень в странной полувоенной форме и с белой повязкой на рукаве; даже я, намучившаяся с немецким в школе и в институте, везде имея по нему только «удовлетворительно», смогла прочесть и перевести черную надпись на ней: «Polizei». Он был уже не красный от жары, а пунцовый и весь мокрый – и на мой вопрос о том, где выдают пропуска из Пскова, – отдуваясь, махнул рукой на какую-то полуоткрытую дверь, у которой в коридоре собралась небольшая очередь тоже ничуть не испуганных и не страдающих – обычных людей, которым припала нужда обратиться в «присутствие» за каким-то документом. Когда пришел мой черед, я оказалась в унылой комнате с канцелярским столом и пыльной очкастой теткой в неуместно шерстяном платье, чьи пальцы с ярко-бордовыми ногтями были грубо заляпаны фиолетовыми чернилами. Бланки с подписями и печатями лежали сбоку от нее, и, лениво пробежав глазами мою справку и советский документ, служащая быстро вписала в нужную графу мои имя-фамилию крупными немецкими буквами и мелкими русскими. Я тупо стояла с бумажкой в руках, пока она раздраженно не бросила мне: «Что вы стоите? Идите, не видите – очередь!». Я вышла на негнущихся ногах, пораженная тем, как живуча бюрократия, – везде, при любых обстоятельствах! Враг лишь две недели хозяйничает в этом городе, а на него уже спокойно работают обычные люди, у них образовалась – и успела приесться! – неистребимая рутина, все упорядочено…

Надо ли упоминать, что на бирже все прошло точно так же, разве что очередь оказалась длинней, – но люди в ней вовсе не напоминали согнанных для угона на каторгу рабов… Нет! Многие даже радовались, что «немец» сразу предоставляет возможность заработать, – пусть хоть на миску супа, так ведь без работы и ее взять неоткуда! Мне выдали справку о постановке на учет – снова на двух языках, а в журнале перед моей фамилией такая же понурая девица старательно нарисовала зеленым карандашом кружок, пояснив, что это означает, что у меня есть заключение врача о том, что мне противопоказан тяжелый физический труд. «Надо же, как вам не повезло, – сказала она на прощанье, смачно, задними зубами, как собака кость, грызя кончик карандаша. – На что вы теперь жить будете, если на работу не возьмут? Лучше бы вы эту справку не показывали…». Я выскочила от нее, как ошпаренная, испугавшись до печенок, что она решит мне помочь и из самых добрых побуждений зачеркнет зеленый кружочек…

До шлагбаума у сельской дороги, ведущей на Изборск и Печоры, я уже еле доковыляла. Там стояли трое молодых солдат с карабинами на груди – и, наконец, впервые на меня обратили внимание как на женщину: парни стали дружно флиртовать со мной, гортанно, со смешками, переговариваясь, сверкая голубыми глазами на размякших от жары лицах, – но назвать это грубыми приставаниями ни у кого не повернулся бы язык. Тем более, что и работы у парней было много: в обе стороны через пост проезжали телеги с сеном и бидонами, гнали увешанных колтунами овец, протащили огромную кошелку с двумя живыми, норовящими подраться белыми гусями, провели тощую корову… К тому времени мне было уже не до особых наблюдений и мелких неудобств: с непривычки кружилась голова, начинало мучительно тянуть еще не полностью заживший шов на животе, гудели и заплетались ноги, отвыкшие от долгой ходьбы в тесных туфлях. Я с тоской оглянулась по сторонам с целью попроситься в какую-нибудь телегу, но попутные вдруг исчезли все до одной. Через пару сотен метров меня уже шатало от боли и крайней усталости, пот лил ручьем, я шла согнувшись и сгибалась все ниже – вот тогда и произошла моя первая настоящая близкая встреча с оккупантами…

Я углядела у дороги небольшой, седой от жары раскаленный валун и буквально упала на него, сложившись пополам. Боль разрывала внутренности,