не так. Падёж скота мог быть побочным эффектом. Попытались провести ритуал вшестером — и не вышло. А шарахнуло по живности.

Карпов довольно покрутил головой:

— Как ладно у вас выходит, Ксения Дмитриевна! По-другому даже и не представляется теперь.

— Действительно, очень похоже на правду, — кивнул Матвей серьёзно, — если допустить, что у нас тут на самом деле это ведьмино кольцо. Нужно узнать теперь, не случалось ли чего с одной из женщин в этих четырёх дворах.

И он указал на линию, которая обрывалась, не замыкая собой зловещего круга. Завтра с утра мы этим и займёмся. А теперь — отдыхать, Ксения Дмитриевна. Не спорьте. Начальству не перечат.

И он улыбнулся мне тепло, почти одними глазами.

Глава 19

Февральское утро было тусклым и тяжёлым. Небо висело низко — серое, словно снег с него ссыпали весь разом и теперь оно осталось пустым.

Снег под ногами не был белым. Его втоптали в землю, перемешали с золой, с соломой, с навозом. Он лежал неровными серыми пластами под ногами.

Мы шли молча. Матвей впереди, чуть пригнув голову, будто против ветра, которого на самом деле не было. Карпов — рядом с ним, потирая плечо время от времени. Сапоги его скрипели пронзительно, словно жаловались на судьбу.

Я шла немного позади, прислушиваясь к себе. Деревня выглядела странно и зловеще из-за тишины.

Обычно зимой слышно скотину — где корова мычит, где коза заблеет, где куры заквохчут. А тут было тихо. Совсем тихо.

Матвей остановился у перекрёстка и посмотрел на дома и сверился с планом.

— Кузьмины, — сказал он.

Двор у Кузьминых был большой, крепкий, сразу видно — хозяйство держали основательно. Высокий забор, широкие ворота, крепкий сарай под железной крышей.

Я невольно остановилась. Матвей толкнул калитку. У ворот сиротливо притулилась сорванная кем-то кормушка. Под навесом валялись вилы. Дверь сарая была приоткрыта — и оттуда тянуло холодом и чем-то тяжёлым, сладковатым. “Не закопали ещё?” — мелькнула мысль. Хотя я могла этот запах просто чувствовать своим “сенсором”.

Я невольно остановилась, даже сделала шаг назад. Однако, надо было идти.

Вышла из дома женщина, запахнувшись в толстый тёплый платок. Очевидно хозяйка. Крупная, лет пятидесяти, с широким лицом и усталыми глазами.

Она сразу поняла, зачем мы пришли.

— Про скотину спрашивать будете… — сказала она тихо.

Мы вошли в дом.

В избе было тепло. Пахло дровами, кислым тестом и сушёной рыбой.

У стены на лавке сидели три девушки.

Я сразу обратила внимание на старшую. Она сидела отдельно, почти отвернувшись. Платок закрывал половину лица. Когда она подняла голову, я увидела на щеке тёмно-красное родимое пятно, будто ожог. Она быстро отвела взгляд.

Две младшие сидели рядом. Почти девчонки. Они возились между собой, но когда мы вошли — переглянулись и сразу притихли.

Хозяйка предложила нам сесть на лавку у стола. Смахнула невидимые крошки с тщательно выскобленного стола.

Руки у неё были тяжёлые, потрескавшиеся.

— Всё пропало, — сказала она и голос её дрогнул. — Тёлка первая. Ночью ещё стояла… утром пришли — лежит. Мы думали — захворала. Забеспокоились, что на других перейдёт.

Она провела ладонью по переднику.

— И точно — через день корова. Потом вторая. Козы…

Голос у неё не срывался, но в нём была такая усталость, что слушать было тяжело.

— За неделю всё.

Матвей молча слушал.

Я подошла к столу и коснулась края столешницы. И почти сразу внутри что-то откликнулось. Не боль хозяйки, а страх. Будто лёгкая дрожь под кожей.

В углу зашевелился ворох тряпья и одежды и мы все от неожиданности вздрогнули. Ворох оказался старой бабушкой, которая прикладывала руку к уху, сдвигая платок. Видимо, была глуховата, но услышать о чём говорят гости было интересно.

Я убрала руку от стола, собираясь надеть перчатки, потому что ладонь начала прямо-таки зудеть, но без особой информации. Просто чесалось и покалывало, как будто крапивой хлестнули. В этот момент почувствовала взгляд.

Старшая дочь смотрела на меня настороженно. И снова быстро отвернулась.

Когда мы вышли во двор Матвей спросил:

— Кто из них, интересно? Мать, дочь, бабка?

Далее путь шёл во двор Лукерьи Пестовой

Он стоял чуть дальше, ближе к овражку.

Двор был маленький, неровный. Забор покосился, калитка держалась на одной петле. Матвей толкнул её — она протяжно заскрипела. Из трубы шёл густой дым.

Лукерья Пестова выскочила на крыльцо почти сразу.

Маленькая, сухая, бегающие глазки. Она говорила так, будто сыпала горохом — слова произносила быстро и часто.

— Проходите, проходите… на морозе чего стоять. От беда-беда, проходите, барышня…

В избе было жарко, даже душно. Печь топилась сильно. Воздух стоял густой от запаха трав.

Они висели везде — под потолком, у окна, над печью.

Сушёный зверобой, полынь, пучки каких-то серых листьев.

Я почувствовала горечь на языке.

Пестова говорила и говорила.

— У меня сначала куры все передохли… потом коза…

Она ходила по избе, поправляла что-то на столе, трогала заслонку печи. Руки её двигались беспокойно. Меня укачивало то ли от её тарахтения, то ли от суетных её движений, то ли от душного запаха.

Я незаметно провела пальцами по спинке стула.

Холодок. И звук. Словно тонкую струну задели и она отозвалась во мне чуть визгливо.

Я подняла глаза.

Пестова смотрела на меня в упор. Почти не моргая. И продолжала говорить как заведённая. “Она заговаривает нас, забалтывает, сбивает. — толкнулась догадка, — Фу, какая баба неприятная”

Матвей задал пару дежурных вопросов. Но разговор был пустой.

Когда мы вышли на улицу, то все трое с жадностью стали глотать свежий морозный воздух, пытаясь отдышаться.

Карпов удивлённо помотал головой:

— Как много говорит, у меня точно каша в голове.

Матвей кивнул.

— У меня так же. Что-нибудь было, Ксения Дмитриевна?

Я лишь кивнула, распутывая этот клубок из слов, надсадного звука и отдельных ниточек информации. Пока что ещё непонятных мне самой.

Четвёртый дом стоял в стороне, ближе к огородам.

Небольшая изба, низкая крыша. Снег во дворе был нетронутый, только одна тропка от калитки к крыльцу.

Я сразу почувствовала что-то странное. Не то чтобы тяжесть. Но будто воздух в этом дворе был вязким

Матвей постучал.

Дверь открылась не сразу.

Когда она наконец распахнулась, на пороге стояла женщина.

Худая. Лицо осунувшееся. Глаза красные.

Она смотрела на нас так, будто думала: как бы не пустить.

— Здравствуйте… — сказала она тихо.

В доме было прохладно.

Женщина всё время теребила край платка.

— Я вдова… — сказала она вдруг. — Мы тут… вдвоём с дочкой живём.

Она говорила путано.

— Только… её нет.