слюной члена, когда сильно кончаю. Мое тело спазмирует и дергается, потерянное в запретной развратности всего этого.

Кристоф стонет, и внезапно его мускулистые бедра толкаются вперед, погружая член в мой рот. Я чувствую, как он набухает, когда его яйца сжимаются. А затем внезапно я чувствую его вкус, когда он ревет в деревья.

Его горячая сперма разливается по моему языку, шокируя меня; вкус застает меня врасплох, хотя он не неприятен. Всё больше и больше выливается между моих губ, наполняя мой рот, пока я гадаю, должна ли я...

— Подержи ее там.

Мои глаза скользят вверх, чтобы встретиться с его, мое тело дрожит.

— Подержи ее на языке.

Его челюсть сводит от судороги наслаждения, когда он медленно выводит свой всё еще каменный, набухший член из моих губ. Я держу рот закрытым, сгорая от порочного желания и чувствуя его горячую сперму на своем языке.

— Теперь можешь проглотить.

И я проглатываю. Не думая. Не колеблясь. В первый раз. На коленях в лесу, рука в шортах гладит мою киску. Под его нависающей надо мной фигурой, ни на секунду не разрывая зрительного контакта.

— Покажи.

Мое лицо пылает жаром, когда я открываю рот и высовываю язык.

— Хорошая девочка.

Дверь выбита. Извращенная развратность, которую она сдерживала, теперь разгуливает на свободе, вонзая свои черные когти в каждую часть меня.

И я не думаю, что она когда-либо отпустит.

Глава 15

КРИСТОФ

Мой пульс все еще скачет, когда я сажусь в кресло в стиле Адирондак на террасе с видом на воду. Мои руки все еще подергиваются от охоты — от погони.

От поимки ее.

Что-то темное и голодное бродит под поверхностью моей кожи. Жаждущее большего. Желающее этого снова. Испытывая голод по ней.

Так было уже неделю, с того утра, когда она поняла, что я оставил дверь в ее комнату открытой. В тот день, когда мне так отчаянно хотелось, чтобы погоня была настоящей, я сделал её настоящей. Я сделал её настоящим бегством для нее — побегом.

И это сработало именно так, как задумывалось. Она бежала быстрее. Она боролась со мной сильнее. Она стонала глубже и извивалась более восхитительно. Она скулила более нетерпеливо.

Она кончала сильнее.

И вот во что превратился каждый последующий день. Мы в новом развратном ритуале, где она просыпается, обнаруживает свою дверь «загадочно» незапертой и срывается с места.

А я преследую.

Я ловлю.

Я утоляю жажду своим ртом на ее сладкой маленькой киске или своим членом, изливающим сперму ей в глотку. Или на ее кожу, когда она извивается от удовольствия.

После мы возвращаемся в дом. Я делаю вид, что отвожу ее в ее комнату.

Но дверь остается незапертой, и она знает это. Так же, как она знает к этому моменту, что нет никакой случайности или недосмотра в том, что по утрам она не заперта. Или как она знает, что ей, по сути, разрешено свободно ходить по дому.

Это игра, в которую мы оба играем. Темная, изменчивая, вязко сырая и, безусловно, больная игра.

Но мы оба в ней. Мы оба подсели, как наркоманы, на трепет и прилив сил от этого, и мы оба это знаем, хотя никогда открыто не говорим об этом.

Именно её собственные дополнения заставляют мою кровь гореть, как реактивное топливо. Её собственные повороты сохраняют охоту захватывающей.

В некоторые дни это утро, когда она «сбегает». В других случаях ночью или в середине дня. Два дня назад, после утренней погони, которая закончилась тем, что она стояла на четвереньках с моим ртом на ее киске, я отвел ее обратно в ее комнату.

Десять минут спустя она снова сорвалась с места. Та закончилась тем, что ее язык был на моих яйцах, прежде чем моя сперма разлилась по всей ее груди.

И так это продолжается день за днем. И чем все закончится?

У меня нет гребаного понятия.

Все, что я знаю, — мои дни наполнены погоней за чем-то, что я никогда не ожидал найти: добычей, которая заставляет меня хотеть охотиться. Добычей, которая жаждет этого так же сильно, как и я. Но здесь нет никакого гениального плана. Нет конечной цели. Есть только одно: держать ее здесь.

Держать ее моей.

Я вздыхаю, откидываясь в кресле, глядя на воду, окружающую мой дом на острове. Это место — земля, по крайней мере — когда-то принадлежало моей семье. Моему финскому деду принадлежало это место, и у него был скромный дом на берегу недалеко от того места, где сейчас стоит нынешний дом.

Нацисты отобрали его у него во время Второй мировой войны. После войны, когда Россия превращалась в Советский Союз, а Финляндия пыталась понять, что, черт возьми, делать, вся эта область — озеро, окрестные холмы и остров — стали предметом спора и были «возвращены» уходящим на пенсию генеральным директором горнодобывающей компании.

Я был готов дать ему всё, что он захочет, за нее. Пока не провел исследование и не собрал всё воедино. Пока не понял, что «Эрно Корхонен» когда-то был «Карлом Шмидтом», старшим офицером СС.

После этого я дал ему ту же сделку, что и куски дерьма, на которых он работал, дали моему деду: я приставил пистолет к его лицу, сказал ему, что остров теперь мой, и предложил ему возможность «доплыть до него».

Мой дед плавал намного лучше, чем Карл.

У меня было больше денег, чем я знал, что с ними делать, когда я работал на Михаила. Но когда меня внедрили в организацию Бориса, я должен был быть многообещающим, голодным молодым солдатом. Для Бориса остров был просто чем-то, что было в моей семье. Когда я оставил Мика позади и погрузился в империю Цавакова, зарабатывая еще больше денег, я использовал возможность, чтобы построить дом и лодочный сарай.

Теперь это мое убежище. Это мое уединение. И почти никто здесь никогда раньше не был.

Особенно женщина.

Я снова выдыхаю, глядя на неподвижность озера. Но мои мысли затуманены. Не только Татьяной. Но и голосовой почтой, которую я получил несколько часов назад от Бориса, о том, что ему нужно поговорить со мной.

Вот вам и убежище, и уединение. Вот вам и мой скрытый остров вне круговорота остального мира, где мы с Татьяной можем просто играть в эти больные игры.

Я разблокирую телефон и звоню Борису в его главный дом по рабочей линии. Помимо некомпетентности, Борис комично параноидален по поводу того, что «правительство»