— С наступающим, — ответила я, и мой голос прозвучал глухо, словно я говорила из-под воды.

— А ты чего такая бледная? — Марья Ивановна наклонила голову. — Не выспалась?

— Выспалась, — соврала я.

На самом деле я не спала почти всю ночь. Лежала с открытыми глазами, смотрела на светящиеся часы на тумбочке, считала минуты, которые превращались в часы. Думала о них. О том, как мы планировали встретить этот Новый год. О том, как должны были лететь, как должны были смеяться, как должны были загадывать желания под бой курантов.

А теперь они там. В океане. Или в небе. Или уже нигде. И никто не знает.

— Ты бы поела, — сказала Марья Ивановна. — Слышала, сегодня праздничный ужин обещают. И ёлку в холле поставили. Настоящую, говорят.

— Правда? — я спросила это просто чтобы что-то сказать.

— Правда. И представление для детей будет. И Дед Мороз со Снегурочкой. Весь персонал готовится, суета такая, что не продохнуть.

В её голосе было столько радости, что мне стало стыдно. Стыдно за то, что я не могла разделить эту радость. За то, что смотрела на праздник, который врывался в больницу, как будто сквозь стекло. Видела, но не чувствовала.

— Может, сходишь посмотреть? — предложила Марья Ивановна. — Развеяться. А то всё лежишь, лежишь...

— Не хочется, — я покачала головой.

Она вздохнула, но ничего не сказала. За эти дни она уже поняла, что меня трудно уговорить на то, что кажется мне ненужным.

В коридоре снова засмеялись. Я закрыла глаза и представила, как медсёстры вешают гирлянды, как санитары наряжают ёлку, как кто-то режет салаты на кухне. Обычная жизнь, которая шла своим чередом, несмотря на то, что где-то над океаном искали самолёт. Несмотря на то, что мои подруги не вернутся домой к празднику. Несмотря на то, что я лежу здесь, в этой белой палате, и смотрю на всё это как будто из другого мира.

Я открыла глаза и снова посмотрела на гирлянду на окне. Разноцветные огоньки мигали в такт какой-то невидимой музыке, и в этом мигании было что-то удивительно живое, что-то, что не подчинялось моей печали.

Я отвернулась к стене.

* * *

После завтрака, который я снова не тронула, в палату зашла медсестра. Та самая, с добрым лицом, которая всегда заботилась обо мне. В руках она держала маленькую коробку, перевязанную красной ленточкой.

— Это вам, — сказала она, ставя коробку на тумбочку.

— От кого? — я посмотрела на коробку с недоумением.

— Узнаете, — она улыбнулась и вышла.

Я смотрела на коробку несколько минут, не решаясь открыть. Красная ленточка блестела под светом лампы, и мне казалось, что я вижу её в первый раз в жизни — так странно было видеть что-то праздничное здесь, среди белых стен и запаха лекарств.

Наконец я потянула за ленточку. Она развязалась, и крышка коробки открылась.

Внутри была ёлка.

Маленькая, искусственная, зелёная, с пушистыми ветками, которые пахли пластмассой и почему-то — мандаринами. Она лежала в коробке, сложенная, как зонтик, и я смотрела на неё и не понимала, что это значит.

— Нравится?

Голос раздался от двери, и я подняла глаза.

Саша стоял на пороге. В руках он держал ещё одну коробку — поменьше, из которой выглядывали разноцветные шары.

— Это вы? — спросила я, и голос мой дрогнул.

— Я, — он вошёл в палату и поставил коробку с игрушками на кровать. — Думал, вам не хватает праздника. Вокруг все готовятся, а у вас пусто. Непорядок.

Он достал ёлку из коробки, расправил ветки, и маленькое деревце зазеленело на тумбочке, засверкало пластмассовыми иголками. Оно было смешным — нелепым, почти игрушечным, но в этой нелепости было что-то трогательное.

— Откуда вы?.. — начала я.

— В магазине купил, — он пожал плечами. — Там много всего. Гирлянды, игрушки, мишура. Я чуть не купил всё, но подумал, что в палате будет тесно.

Я смотрела на ёлку, и странное чувство поднималось во мне. Не радость, нет. Что-то другое. Что-то, что было похоже на свет в конце тоннеля — далёкий, неяркий, но всё же свет.

— Саша, — сказала я. — Вы не должны были.

— Почему? — он посмотрел на меня, и в его серых глазах было столько тепла, что у меня перехватило дыхание. — Потому что я врач? Потому что это не по правилам?

— Потому что... — я замолчала, не зная, что сказать.

— Потому что вы не хотите праздника? — спросил он. — Потому что вам не до этого?

Я опустила глаза.

— Я не знаю, хочу ли я праздника, — призналась я. — Мне кажется, что я не имею на него права. Когда они там...

— Они там, — перебил он, и голос его был мягким, но твёрдым. — А вы здесь. И вы живы. И вы имеете право на праздник. На радость. На всё, что угодно. Даже если вам кажется, что нет.

Я молчала.

— Моя бабушка говорила, — сказал он, открывая коробку с игрушками, — что ёлку нужно наряжать в любых обстоятельствах. Даже если война. Даже если голод. Даже если нет сил. Потому что ёлка — это надежда. Что бы ни случилось, пока ёлка горит, пока игрушки висят, пока есть хотя бы маленький огонёк, надежда не умирает.

Он достал из коробки шар — красный, блестящий, с золотым узором — и протянул его мне.

— Поможете?

Я взяла шар. Он был лёгким, почти невесомым, и в его блестящей поверхности отражалось моё лицо — бледное, с красными глазами, осунувшееся. Я смотрела на себя и не узнавала.

— Куда повесить? — спросила я, чтобы что-то сказать.

— Куда хотите, — он улыбнулся. — Это ваша ёлка. Ваши игрушки.

Я посмотрела на маленькое деревце. Оно стояло на тумбочке, растрёпанное, нелепое, но живое. Я протянула руку и повесила шар на верхнюю ветку. Она прогнулась под тяжестью игрушки, и шар качнулся, отражая свет лампы.

— Хорошо, — сказал Саша. — Ещё?

Он достал следующий шар — синий, с серебряным блеском. Я повесила его рядом. Потом был зелёный, потом жёлтый, потом золотой. Каждый шар ложился на свою ветку, и ёлка постепенно преображалась, становилась нарядной, праздничной.

— А где звезда? — спросила я, когда игрушки кончились.

— Звезда вот, — он достал из коробки последнюю игрушку — большую, блестящую, с длинным хвостиком, которая должна была крепиться на макушке. — Бабушка всегда говорила, что звезда — это самое главное. Потому что она указывает путь.

Он протянул звезду мне, и я водрузила её на самую верхушку ёлки. Звезда качнулась, блеснула, и на секунду мне показалось, что палата стала светлее.

— Красиво, — сказала я, и в моём голосе впервые