Фурии – бедного Ореста! Значит, так тому и быть: по крайней мере, я знаю собственных Эриний[62], как они есть, а, следовательно, смогу заранее заметить их приближение. Сверх того, спасибо Джоан Тост! Теперь мне известно ещё и как защититься от их нападок. – Эбенезер обратился к своему зеркалу и после нескольких неудачных попыток всё-таки отразился в нём. – Жизнь! Я должен броситься в Жизнь, бежать в неё, как Орест – в храм Аполлона. Действие да будет моей скинией! Инициатива – щитом! Я стану сражаться, покуда не буду сражён; схвачу Жизнь за рога! Покровитель поэтов, твой храм – Весь Огромный Реальный Мир, куда я побегу с распростёртыми руками: может быть, это убережёт меня от Пропасти, и пусть мои Эринии сгинут в вихре, от которого я спасаюсь, и превратятся в милостивых Эвменид[63]!

Затем Эбенезер перечитал письмо.

– Да, – молвил он, – прочти и возликуй, Балтимор! Не каждый день твоя провинция благословляется поэтом. Но наконец! Уже двадцать седьмое число! Я должен сейчас же доставить депешу лично.

Исполненный решимости, Эбенезер кликнул Бертрана и, не обнаружив того в доме, сбросил зловонную ночную рубаху и начал одеваться самостоятельно. Не озаботившись потревожить кожу водой, он натянул своё лучшее льняное исподнее – короткое, без штрипок, густо надушенное – и чистую белую сорочку из ворсистого полотна, просторную и мягкую, с узким воротом и дутыми рукавами, которые перехватывались на запястьях чёрной сатиновой лентой, и с короткими, умеренно украшенными манжетами. Далее он натянул неотделанные бриджи чёрного бархата, тесные в бёдрах и широкие в седалище, а также прочные, белого шёлка чулки, которые, следуя новейшей моде, оставил скатанными выше колен, чтобы выставить на обозрение чёрные подвязки, державшие их. Продолжил, взявшись за туфли – полмесяца как купленные, из мягчайшей чёрной испанской кожи, с тупыми носами, на высоких каблуках, с пряжками и язычками, наподобие купидоновых луков, завёрнутыми вниз, чтобы показывать очаровательную красную выстилку. Уважая как теплоту, так и моду дня, он оставил жилет висеть, где висел, и надел верхнее платье из сливовой саржи с прюнелевой серо-серебристой подкладкой – без ворота, тесное в плечах и широкополое, которое не стал застёгивать от воротника до подола, чтобы демонстрировать сорочку и шейный платок. Последний был из белого муслина, длинные концы подвесок были отделаны кружевом. Эбенезер повязал его свободно, скрутил подвески, словно верёвки, и пропустил в левую пуговичную петлю распахнутого платья, вышло вроде стейнкерка[64]. За этим последовала сабелька в украшенных лентами ножнах, которая низко свесилась по левой ноге с узорчатого ремня, а после всего перечисленного наступил черёд туго завитого белого парика с длинными прядями, который он щедро напудрил и тщательно расправил на темени, в его естественном состоянии голом, как яйцо. Теперь осталось лишь увенчать парик широкополой, отделанной перьями, чёрной касторовой шляпой с круглой тульёй, натянуть перчатки оленьей кожи с крагами, прошитые золотом и серебром (краги обмётаны белым кружевом и выстланы жёлтым шёлком), прихватить длинную трость (обмотанную сливово-белыми лентами, как на ножнах) и оценить в зерцале готовый продукт.

– Побери меня чёрт! – вскричал он в восторге. – Каков мошенник! En garde[65], Лондон! Смотрись живее, Жизнь! Защищайтесь!

Но времени восторгаться отражением было мало: Эбенезер поспешил на улицу, оплатил услуги цирюльника и чистильщика сапог, основательно закусил и незамедлительно нанял экипаж до лондонского дома Чарльза Калверта, лорда Балтимора.

Глава 9. Аудиенция Эбенезера у лорда Балтимора и его неординарное предложение этому джентльмену

К немалому удивлению и крайнему восторгу Эбенезера, через считанные минуты после того, как он представился в особняке лорда Балтимора и передал своё послание через слугу, его уведомили, что Чарльз примет посетителя в библиотеке, и вскоре Эбенезера препроводили к великому человеку.

Лорд Балтимор сидел у камина в огромном кожаном кресле и, хотя не поднялся, чтобы приветствовать визитёра, жестом дружелюбно предложил ему расположиться напротив. Он был стар, весьма тонкой кости и с тугой, несмотря на возраст, кожей; с выдающимся носом, седыми усиками и большими, необычно яркими карими глазами; Эбенезеру пришло в голову, что он похож на состарившегося и облагороженного Генри Берлингейма. Одет лорд был официальнее и богаче, чем гость, но – как последний отметил сразу – не столь модно: по факту, отстал от поветрий лет на десять. Парик повидал виды – плотный, но не слишком длинный; тугие локоны заканчивались, не достигая плеч, обвислыми спиральными самотыками; льняной шейный платок, обмётанный кружевом, был повязан свободно; розовый парчовый камзол на белой шёлковой подкладке «алямод»[66] был просторнее в талии и короче в подоле, чем предпочитала современность, а карманы без клапанов прорезаны не вертикально, но горизонтально и расположены слишком низко. Рукава, почти достигнув запястий, возвращались на несколько дюймов, чтобы явить белую подкладку, шитую серебром, и откидывались на манер округлых собачьих ушей. По краям достигавших бёдер боковых прорезей тянулись серебряные пуговицы и бутафорские петли, а правое плечо щеголяло бантом из закольцованных серебряных лент. Под камзолом находились шёлковый жилет цвета индиго, который он носил застёгнутым наглухо, и шёлковые бриджи в тон: из всей сорочки виднелись лишь изящные манжеты белого батиста. Более того, подвязки прятались под скаткой чулок, а язычки туфель были высокими и квадратными. Лорд держал в руке письмо Эбенезера и щурился на него в тусклом свете окон с тяжёлыми шторами, как будто перечитывая.

– Значит, Эбенезер Кук? – произнёс он в качестве начала беседы. – Из Кук-Пойнта, что в Дорчестере?

Голос его, вполне ещё зычный, содержал в себе ту неуверенную дрожь, которая выдаёт наступление дряхлости. Эбенезер чуть поклонился в знак признательности и сел в указанное хозяином кресло.

– Сын Эндрю Кука? – спросил Чарльз, сверля его взглядом.

– Он самый, сэр, – ответил Эбенезер.

– Я знавал Эндрю Кука в Мэриленде, – изрёк лорд. – Если память мне не изменяет, это было в 1661-м, когда отец поставил меня губернатором Провинции, и я выдал Эндрю Куку лицензию на торговлю там. Но не видел его уже много лет и, возможно, я не узнал бы его сейчас, как и он меня. – Чарльз вздохнул. – Жизнь – борьба, которая калечит нас всех, победителей и побеждённых.

– Это так, – с готовностью подхватил Эбенезер, – но основа жизни – сражение с нею и взятие её штурмом, и ваш славный солдат носит свои шрамы с гордостью, победил он или проиграл, ибо они получены за отвагу в честном бою.

– Не сомневаюсь, – пробормотал Чарльз и вернулся к письму. – Как это понимать: «Эбенезер Кук, Поэт»? Что бы это значило, скажите на милость? Вы зарабатываете на хлеб виршами? Или