— Я не... Я просто пытаюсь...

— Отвлечь меня, — перебивает он. — Вот что ты всегда делаешь. Чертовски отвлекаешь меня.

Я ошеломлена его резким тоном.

— Уайатт...

— Неважно. — Он резко встаёт. — Я не буду ужинать. Пожалуй, лучше пойду куда — нибудь.

— Куда?

Он не отвечает. Просто хватает гитару и идёт к лестнице, оставляя меня одну на пирсе.

Уайатт ушел несколько часов назад. Хотя он не взял машину, а вызвал такси, я все равно раз десять чуть не позвонила Джиджи, чтобы спросить, стоит ли мне волноваться.

В начале двенадцатого тишину ночи нарушает рев двигателя и хлопок автомобильной двери. Я испытываю облегчение. Он вернулся.

Внизу раздается звуковой сигнал, когда он отключает сигнализацию, а затем снова включает ее. Услышав его тяжелые шаги на лестнице, я решаю не выходить из комнаты, но хочу убедиться, что с ним все в порядке. Перед уходом он выглядел очень расстроенным.

Я выхожу в темный коридор как раз в тот момент, когда он появляется на лестничной площадке второго этажа.

— Эй, — осторожно говорю я. — Ты в порядке?

— Нормально, — бормочет он.

А потом он спотыкается о ковровую дорожку и, чтобы не упасть, хватается за стену, задевая фотографию Коротышки и Бержерона, собак семьи Грэхемов. К счастью, рамка не падает.

Я с осуждением смотрю на него.

— Ты пьян?

— Нет, — вызывающе отвечает он. Делает ещё пару шагов и снова спотыкается. — Может, немного.

Он начинает смеяться, но мне не до шуток. Я включаю свет и направляюсь к нему, и мы чуть не сталкиваемся посреди коридора. Он заметно пошатывается.

— Господи, — говорю я. — Сколько ты выпил? Что, чёрт возьми, с тобой не так?

— Сколько у тебя времени?

Я даже не улыбаюсь.

— Уайатт.

Игнорируя меня, он, шатаясь, идёт дальше, пытаясь добраться до своей комнаты. Он в стельку пьян. Глаза расфокусированы. Волосы в беспорядке, потому что он постоянно проводит по ним рукой. И даже в таком состоянии в нём есть что — то невыносимо притягательное. В чёрной футболке, рваных джинсах и с кольцами, поблёскивающими в свете коридора, он — воплощение плохого парня.

— Вот в чём дело, Блейк. — Он пьяно выговаривает моё имя. — Ты появляешься здесь, и моя голова перестаёт работать.

Сердце замирает в груди.

— Что?

— Ты слышала. Моя голова. Перестаёт. Работать. Ты улыбаешься, и говоришь, и задаёшь вопросы, и внезапно я сам себе мешаю.

Я смотрю на него с открытым ртом.

— Ты винишь меня в своём творческом кризисе?

— Нет, — он ругается себе под нос, и в его голосе слышится мука. — Ты… просто ты. Ты здесь.

— Где? — Я так сбита с толку.

— Везде.

Переведя дыхание, я вглядываюсь в его лицо, пытаясь осмыслить его бессвязные слова. Теперь он проводит обеими руками по своим непослушным волосам, будто хочет вырвать их с корнем.

— Я задел твои чувства, — выдавливает он.

Я моргаю.

— Что?

— Ты сказала, что я тебя обидел. — Его голос звучит грубо, как наждачная бумага, а затуманенные зеленые глаза пытаются сфокусироваться на моем лице. — Я мудак, Блейк. Разве ты этого не понимаешь?

Я хмурюсь.

— Уайатт... — начинаю я.

— Нет. Тебе нужно перестать.

— Перестать что?

— Вечно смотреть на меня так, будто я чего — то стою. Я ни хрена не особенный. — Он снова покачивается на ногах, потирая ладонью подбородок. — Помнишь ту ночь, когда ты сказала, что я тебе нравлюсь? Знаешь, что я хотел спросить? О чём, чёрт возьми, ты думаешь. Потому что я не стою твоего времени. Не стоил тогда. Не стою и сейчас.

Тревога поселяется у меня в груди. Я никогда раньше не слышала, чтобы он так говорил. Каждое слово пропитано отвращением. И чем — то еще… Чем — то грубым и постыдным. Я и раньше чувствовала в нем тьму, но только сейчас заметила ее.

— Хочешь знать, на что я гожусь? — грубо спрашивает Уайатт.

— Н — на что? — Моё пересохшее горло заставляет меня заикаться.

— Я гожусь для одного. Для секса. — Он смеётся резким, хриплым звуком, от которого по спине бегут мурашки. — У меня очень хороший член.

Будь я проклята, если это меня не заводит.

— Я отличный любовник. — Он облизывает нижнюю губу, в его глазах вспыхивает дикий блеск. — Я так хорошо могу тебя трахнуть.

Сделай это, хочется мне умолять. Прямо здесь. Прямо сейчас. Я хочу, чтобы он развернул меня, сорвал с меня пижамные шорты и вогнал в меня свой член. Я хочу этого так сильно, что едва могу дышать.

— Они все любят мой член, — говорит он, всё ещё смеясь. — Они его, блин, обожают. А потом они всегда хотят большего. — Его смех растворяется в сдавленном ругательстве. — Но видишь, в этом — то и дело, я не могу дать большего. Нет такого понятия, как «больше». Не со мной. Есть только то, что я даю тебе в моменте.

У меня голова идёт кругом не только от его слов, но и от его пьяного покачивания. Я протягиваю руку, пытаясь удержать его, но он отталкивает мою руку.

— Нет, — бормочет он. — Не трать на меня своё время. Тебе будет лучше без этой фантазии, которую ты выстроила у себя в голове.

Последние нити моего терпения официально лопаются.

— Я не фантазирую о тебе. Больше нет. Думаешь, я хочу такую версию тебя? Этого пьяного мудака, который даже не удосужился извиниться за то, что задел мои чувства? Не дождешься, Уайатт.

С горьким смешком я качаю головой и топаю в свою комнату.

Он не идёт за мной.

Я слышу, как он вваливается в голубую комнату, а затем раздается громкий стук, и я начинаю беспокоиться. Несмотря на все свои намерения, я возвращаюсь, чтобы убедиться, что он не упал и не разбил голову. Я заглядываю в открытую дверь и вижу, что это был звук падения Уайатта на матрас. Он лежит на спине, раскинув руки и ноги, щекой прижавшись к подушке.

Он выглядит таким... потерянным.

Сглотнув ком в горле, я тихо закрываю его дверь и возвращаюсь в свою комнату.

Ненавижу себя за то, что всегда испытываю к нему жалость. Ненавижу себя за то, что из — за этого изматывающего инстинкта продолжаю проявлять эмоции, даже когда он постоянно захлопывает дверь у меня перед носом. Говорит, чтобы я не тратила на него время. Не знаю, имел ли он в виду романтические отношения или дружбу, но я не могу избавиться от ощущения, что он намеренно пытается оттолкнуть меня. Надевает эту маску придурка, чтобы я не